Даве ехал по мосту и попал в Тивский лес.
Конь споткнулся о корень и вывихнул ногу.
Явился пешком Один:
«Я исцелю тебя от боли,
Плоть к плоти, кость к кости,
Я ставлю сустав к суставу,
И твоя нога больше не будет болеть или ныть!»
Согласно шведским поверьям, и богини не отставали от верховного бога в искусстве врачевания. В такой роли чаще всего выступала Фрейя. Вот известный заговор с тем же мотивом исцеления коня от вывиха[55]:
Фулла скакала с кручи,
Конь левую ногу вывихнул в пути.
Тут пред ней явилась Фрейя:
«Исцелю я коня твоего:
Из вывиха, из падения — в сочлененье!
Избавлю от лесной хромоты, каменной хромоты, дорожной хромоты.
Зло из плоти — добро в плоть,
Зло из кости — добро в кость,
Добро вместо зла, сустав к суставу,
Никогда больше не познаешь боли!»
У континентальных германцев древние боги сравнительно рано были замещены христианскими святыми. Но и здесь мы встречаем их в лечебных заговорах. Текст, приводимый ниже, был зафиксирован на севере Германии в начале XX веке и по всем признакам тоже относится к скандинавскому фольклору[56]:
Один и Берхта через воду ступали,
Где змеи и гады клубились.
Один шел по правую руку,
Берхта шла по левую.
И вмиг исчез весь яд.
Этот заговор повествует о мифологических персонажах, чье присутствие обеспечивает защиту от змеиного укуса. Первым упоминается северогерманский Один, но в паре с ним оказывается фигура южнонемецкого фольклора по имени Берхта, аналог богини Фригг. Именно Берхту часто называют спутницей Водана у континентальных германцев. Она выступает как защитницей, так и судьей, ведающей человеческими судьбами. В заклинании описывается, как оба божества пересекают водоем, кишащий пресмыкающимися: Один держится правой стороны, Берхта — левой, их союз рассеивает отраву. Подобные тексты использовались как обереги от укусов, болезней или иных напастей. Исчезновение яда символизирует победу сакральных сил над хаосом. Распределение ролей, возможно, олицетворяет мужское и женское начало, свет и тьму, порядок и тайну. В народных верованиях правая сторона часто ассоциировалась с благом, левая — с потусторонним или интуитивным. Упоминание Одина и Берхты в одном тексте необычно, поскольку их культы зародились в разных регионах. Фольклорные заговоры зачастую сохраняли архаичные имена вне зависимости от изначального контекста; мифологические сюжеты кочевали, адаптируясь к новым реалиям, но сохраняя магическую силу.
В немецких заговорах, направленных на лечение или защиту домашних животных, прежде всего лошадей, место Водана чаще всего занимает апостол Павел, сопровождающий святого Петра, как уже упоминалось ранее. Однако это не единственный пример замещения языческих богов христианскими святыми. В первые столетия после принятия христианства этот процесс скорее происходил хаотично, чем подчинялся какой-то строгой схеме. Например, в Трирском заговоре X века, предназначенном для исцеления коня, фигурируют Христос и святой Стефан, которые верхом направляются в Иерусалим. У городских стен конь Стефана заболевает, и Иисус исцеляет его. В других текстах встречаются апостолы Матфей, Петр и святой Симеон, действующие либо вместе с Христом, либо самостоятельно. Женские персонажи в таких заговорах редки; даром целительства обычно наделяется Дева Мария. В одном из сюжетов она встречает Иисуса, ведущего хромого жеребца или ослика, и вправляет вывих. Языческая основа этих текстов проступает сквозь христианскую оболочку, особенно в заклинательных формулах вроде «кость к кости, сустав к суставу».
Сохранение мифологического наследия в повседневной жизни германцев происходило не только в виде «теургической мимикрии» — адаптации древних магических практик под требования христианской догматики. Нередко средневековые писцы (в большинстве своем монахи), начиная записывать на слух или копировать текст, приходили в смущение, встретив в нем языческие элементы, и, не имея возможности исправить уже написанное, перерабатывали последующие части. В результате возникали компиляции из разрозненных фрагментов неоднородного происхождения. Яркий образец такого смешения мы находим в двух рукописях X–XI веков, содержащих почти идентичные редакции заговора от эпилепсии. Благодаря им мы узнали о судьбе Донара, одного из главных богов континентальных германцев, в христианском мире.
Заговор начинается с обращения: «Донар, милосердный и всесущный! Громовый Донар, вечный гул!» Далее следует эпический фрагмент: сын дьявола появляется на Адамовом мосту, разрубает камень, рассекает дерево, демонстрируя недюжинную силу. Но сын Адама побеждает его. Затем повествование сменяется врачевательной темой: святой Петр посылает Павла «соединить жилы, связать их узами» и изгнать Сатану. Завершается текст заклинанием: «Так же и я изгоню тебя, злой дух, из этого человека, как только моя рука коснется земли»[57]. Отчетливо просматривается трехчастная структура заговора: от языческого вступления к основной части, в которой ветхозаветный эпизод битвы сил добра и зла сменяется новозаветной сценой с участием апостолов, и в финале звучит закрепляющая формула. Некоторые исследователи видят здесь отсылку к библейскому сценарию конца света: Христос (сын Адама) сразится с Антихристом (сыном дьявола), и Сатана будет пленен.
Упоминаемый Адамов мост отсутствует в канонической библейской традиции, но его корни можно найти в народной религиозности, где слышны отголоски дохристианских верований. В скандинавской мифологии радужный мост Биврёст, подобно ветхозаветной лестнице Иакова, соединяет мир людей с обителью богов, его обрушение знаменует конец света — Рагнарёк. Вполне возможно, что в заговоре речь идет о разрушении моста, и это воспринималось бы как аллегория греха, разрывающего человека с Богом, а победа Христа восстанавливает нарушенный порядок. Образ моста в фольклоре часто означал испытание, инициацию, переход в иную реальность или состояние. В данном контексте мост становится метафорой человеческой природы, уязвимой перед злом, но способной к преодолению. В заговоре отразился универсальный для раннего Средневековья архетип: борьба между хаосом и порядком, где мост — одновременно и поле битвы, и символ надежды на восстановление утраченного единства.
Но как объяснить присутствие Донара? Он упоминается в самом начале, но не проявляет себя в последующем повествовании. Ученые предполагают, что Донар здесь перевоплощается в сына дьявола. В качестве аргумента приводится древнесаксонский обет крещения, составленный предположительно в VIII веке еще при Карле Великом. Обращаемые в христианскую веру саксы должны были отречься от дьявола и традиционных языческих германских богов и поклясться, что впредь будут исповедать только веру в Бога Отца, Сына и Святого Духа[58]:
Отрекаешься ли ты от дьявола?
И да ответит он: «Отрекаюсь от дьявола.
И от всех дел его?»
И да ответит он: «И отрекаюсь от всех дел его.
И от всех козней бесовских?»
