сделает, с рукой, с ногой, хоть и с глазом. Глаз унести может. Она или яблочка, или орехов, или суп хотела. Больной-то припрашиват, это, значит, оспа припрашиват, надо давать[204].
От оспы иногда спасаются так: не надо злить заболевшего, что попросит, все ему давать[205].
Тяжелый исход болезни (смерть, инвалидность) крестьяне объясняли тем, что оспу обидели. И когда кто-то по недосмотру нарушал правила общения с оспой, то просил у нее прощения: «Оспица-матушка, прости нас, многогрешных»[206].
Был и более сложный ритуал извинения. Нарушившие оспенные запреты пекли тридевять крошечных пирожков, обходили деревню и звали всех больных оспой детей в гости, тем самым приглашая к себе саму оспу. Больных угощали, затем хозяева становились на колени, кланялись и просили: «Оспа Ивановна, прости нас, грешных, если мы виноваты пред тобой». Больные хором отвечали: «Прощаем»[207]. Когда больной выздоравливал, оспу торжественно провожали и на прощание («на проводины») пекли ей пироги[208].
Схожее отношение к оспе демонстрировали и другие народы: многие признавали оспу за божественную болезнь и старались заслужить ее симпатию. Армяне верили, что оспу насылает ангел по имени Хрештак, и запрещали ее лечить, а на больного смотрели как на осененного особой милостью Божьей. Соседи толпами ходили в гости к заразному, чтобы его поздравить, и тем самым распространяли оспу[209]. В Грузии старались во всем угодить оспе, развлекали ее и забавляли. В доме больного пели песни, плясали: «Чтобы доставить ангелам оспы удовольствие и тем достигнуть благополучного исхода болезни, женщины, окружающие больного, раздеваются догола и начинают приплясывать по комнате»[210].
Тунгусы и буряты во время эпидемий ставили перед юртами угощение оспе: молоко, чай, мясные блюда. Якуты устраивали оспенные пиры и зазывали соседей к больному[211]. Алтайцы и телеуты запрещали шаманам камлать об исцелении оспенного больного[212].
Фактически разновидностью оспы в русских деревнях считали корь (корюху). К ней относились как к оспе — так же лечили, называли «царевницей», «Царевной Васильевной». Чтобы корь не рассердилась, соблюдали оспенные запреты: не ругались, не мыли полов, не стирали белья, а супруги не спали вместе. Лечили захворавшего баней, напаривая раз в сутки. А неблагополучный исход болезни приписывали нарушению запретов[213].
Были и интересные нюансы. В Прикамье считали, что кори (духу кори) нравится красный цвет, поэтому больного окружали красным: «Девки у меня болели корюхой — я тряпки на окна навесила, на девок одела платья красного цвета: корь любит красное. И быстрее прошла эта сыпь…»[214]
Эпидемии оспы в отсутствие прививок принимали эпический размах. В иных русских деревнях поголовно все дети страдали от оспы. Причем в соседних, которые делали прививки, оспа не появлялась.
Показательная история произошла в Макарьевском уезде Нижегородской губернии. В деревню Плотинку каждые три-четыре года заходила оспа и забирала заметное число детских жизней. В других деревнях ее не было. Причина заключалась в прививках: в Плотинке их считали грехом, а смерть от оспы называли почетной, поэтому матери прятали детей от докторов[215]. Еще пример: в Хвалынском уезде Саратовской губернии, в деревне раскольников, где не делали прививок, только в один год от оспы умерло более четырехсот детей. В ближайших деревнях, где на прививки соглашались, за то же время скончались трое[216].
Всего по империи оспа в конце XIX века ежегодно забирала десятки тысяч детских жизней. Немалое число переболевших оставалось калеками: глухими, слепыми. У многих лица покрывались рытвинами-оспинами. «На морде как черт горох молотил», — говорили крестьяне. В Западной Европе вакцинация шла успешнее и про оспу почти забыли: в 1893 году в России от оспы скончалось 77 659 человек, в Германии в те же годы — трое[217].
Сельская вакцинация детей в Европе. Книжная иллюстрация Рудольфа Гайслера, 1867 г.
Rudolph Geißler. Leipzig, 1867 / Wikimedia Commons
Когда наконец по всей планете вакцинация оспы стала массовой, болезнь исчезла. Оспа стала первым и пока единственным вирусом, который удалось победить человеку.
Глава 4. Трясовицы
Ранним утром в первый день Пасхи оренбургские казаки выходили на крыльцо хаты и торжественно говорили: «Христос воскрес, Марья Иродовна!» — затем сами себе отвечали от ее имени: «Воистину воскрес, раб Божий такой-то!»
Марьей (или Настасьей) Иродовной называли лихорадку, а христосование с ней считалось верным средством, чтобы не заболеть лихорадкой весь год, до следующей Пасхи[218]. Обряд был приурочен к Пасхе, потому что примерно с этого времени в деревнях начинались повальные заболевания лихорадкой, за что ее прозвали «веснухой» или «вяснухой». В народе лихорадку считали не одним злым духом, а сразу несколькими, обычно двенадцатью, — дочерями царя Ирода. Иногда называли меньшее или большее число, вплоть до девяноста девяти. Могли добавить к сестрам братьев или одного брата, при этом добавляя, что «самец-лихорадка хуже сестриц и щипается насмерть»[219].
По одной легенде, дети Ирода стали злыми духами во время пира, когда старшая дочь потребовала себе в награду за танец голову Иоанна Крестителя. Голову отрубили, принесли во дворец. Тут же еда и напитки превратились в лужи крови, а мертвая голова открыла рот и принялась восхвалять Христа. Дочери Ирода в ярости кололи ее язык иглами, однако голова не смолкала. Наконец голова глянула на них и сказала: «Прокляты, прокляты, прокляты вы, дщери Иродовы! Не иметь вам от ныне и до века лица и вида человеческа! Трястись и скакать вам на заре вечерней, днем и ночью, летом и зимой, пока будет на небе месяц и солнце! Не иметь вам ни дома, ни гроба, ни покоя, ни смерти, бродить вам во веки вечные, тело знобить и кости сушить всех окаянных грешников! Аминь!»
Одна сестра пожелтела, «как лист осенний», другая позеленела, третья потемнела, четвертая покраснела, «как железо в огне». Так появились лихорадки, которые с тех пор ходят по свету и мучают людей[220].
Были и другие варианты легенды: в фольклоре нет недостатка в вариантах. Например, дочери Ирода пришли на могилу Иоанна Крестителя, она раскрылась и поглотила их, с тех пор они служат Сатане и мучают людей[221].
Или Иоанн Креститель шел по дороге, встретил семьдесят семь девиц в дорогих одеждах. Они стали смеяться над верблюжьей шкурой, накинутой на его плечи. Иоанн разозлился: «За то, что вы надо мною насмеялись, будьте вы, анафемы, трижды прокляты! И пусть в вас вселится болезнь, которая
