попали в своеобразное «слепое пятно». Большинство обзорных работ по русской демонологии их не учитывало. Однако и в трудах по народной медицине духи болезней упоминались нечасто, потому что авторов больше интересовали способы лечения, а не образы, которые принимали болезни в народном воображении.
У ситуации два исключения. Первое — лихорадки, которым посвящены десятки статей и книг[8]. Ситуация, очевидно, связана с популярностью и важностью образа лихорадок в народной культуре: они представлены в иконописи, есть на лубочных картинках, упоминаются в быличках и заговорах. Второе исключение — порча, которой посвящены в том числе несколько монографий: «Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни» Н. В. Краинского, «Одержимость в русской деревне» О. Б. Христофоровой и другие[9].
Титульная страница книги «Нечистая, неведомая и крестная сила» С. В. Максимова, 1903 г.
СПб.: Типография т-ва Р. Голике и А. Вильборг, 1903 / из личного архива автора
Остальные духи болезней упоминались в работах от случая к случаю. И одна из главных задач этой книги — рассказать о них широкому кругу читателей.
Основой книги стали в первую очередь публикации в дореволюционных газетах. О них стоит сказать особо.
Фольклорист М. К. Азадовский называл газетные заметки «затерявшимся фольклором». По его словам, только «время от времени, благодаря отдельным случайным “открытиям”» этот затерянный фольклор «делается известным и становится достоянием исследователей»[10]. Число фольклорных заметок и статей в старых газетах необозримо, среди них нередко попадаются уникальные, неизвестные из других источников сведения. Разыскивать их сложно, потому что заметки непрогнозируемо рассеяны в газетах: в одной годовой подшивке может оказаться десяток интересных материалов, в другой — ни одного.
Впрочем, работа со старой прессой сложна по другой причине. Журналисты и корреспонденты считали себя авангардом просвещения, видели свою задачу в борьбе со знахарством и «народными суевериями», которые понимали крайне широко. В «суеверия и предрассудки» записывали что угодно, начиная святочными ряжениями, крещенскими купаниями и заканчивая верой в колдовство.
Газеты не стремились рассказать о культуре и поверьях крестьян. Цель была другой: рассеять «мрак невежества» в деревне. Ее и не скрывали.
В газетах, как правило, отмечали только мрачные стороны крестьянского быта и делали вывод о необходимости уничтожения «устаревшей» традиционной культуры. Не будет большим преувеличением сказать, что в газетах печатались интерпретации, а не факты. Причем интерпретировали люди из других сословий, погруженные в другую культуру, зачастую не понимавшие важности и смысла деревенских обрядов.
Присылавшие корреспонденцию земские врачи и учителя, священники, грамотные крестьяне также стояли на позициях позитивизма и рационализма. А редакторы нередко сопровождали их публикации призывом: «Света! Больше света в деревню! Он нужен, чтобы рассеять царство тьмы и невежества».
Идеологическая направленность публикаций привела к тому, что газетные материалы мало используются в работах о традиционной культуре. Однако игнорировать их — непозволительная роскошь, учитывая объем других документов. Думается, если собрать фольклорные публикации в дореволюционной прессе и сравнить с остальными дореволюционными источниками: статьями в научных журналах, монографиями по этнографии, — получится примерно одинаковое число. Скорее, газетных материалов окажется больше. И особенно много свидетельств именно про отношение крестьян к духам болезней. Этим объясняется количество ссылок в книге, явно избыточное для научно-популярной литературы: многие источники впервые вводятся в научный оборот.
Кроме того, широко использовались неопубликованные материалы из архивов Этнографического бюро Тенишева и Русского географического общества.
Третьим источником стали научные публикации по фольклору и этнографии, в том числе современных исследователей. Сведения, записанные после 1917 года, привлекались только по необходимости, если позволяли уточнить и прояснить отношение крестьянского сословия к болезням.
Хронологические рамки исследования в целом можно очертить как последнюю четверть XIX и начало XX века. Региональные различия представлений о болезни и приемов народной медицины не принимались во внимание, чтобы не перегрузить книгу и не запутать читателя.
Глава 1. Болезни в деревне
Русская деревня признавала совсем другие болезни, чем научная медицина. Можно сказать, крестьянин не мог простудиться или отравиться. Простуда, отравление, головная или мышечная боль были для него симптомами других недугов: сглаза, испуга, порчи.
В Орловском уезде дьякон увидел мужика, лежащего животом на мокрой траве, и посоветовал подняться. Крестьянин засмеялся: «Что вам вредно — нам добро!» — и не встал. На другой день захворал, скоро скончался от перитонита (воспаления брюшины). Деревня обвинила дьякона, что он сглазил скончавшегося: «Осурочил. Как глянул, так и съел человека». За дьяконом закрепилась дурная слава, и среди крестьян упорно держался слух: «Не дай-де Бог, если диакон глянет — несдобровать тогда!»[11]
В Саратовской губернии священника пригласили к женщине, которая из-за болезни не вставала с постели. У нее свело руки и ноги, она лежала без памяти, бредила и сквернословила. Домашние решили: это последствия порчи, которая села на крестьянку, пока она сметала снег с крыльца. Священник поинтересовался, во что была одета женщина, когда вышла из избы.
— Да какие одежи! Она и пошла-то всего на минутку, смести с крыльчика, вишь, Господь снежку немножко послал.
— Да не разувшись она вышла?
— Сарафанишко-то она накинула, а разувшись-то — правда, что разувшись. Да ведь что там, долго ли! Одна минута.
Бабьи пересуды. Иллюстрация из приложения к газете «Петербургский листок». Неизвестный художник, № 25, 1907 г.
Из личного архива автора
— Очень просто: она простудилась.
— Какая у нас простуда! Видно, на ветру схватила, от злого человека не спасешься…[12]
А вот — согбенная псковская старушка, которая пришла на прием к земскому врачу с температурой за сорок. Доктор определил, что у нее начинается горячка (тиф).
— Што ты, дурашка! Какая горячка! — принялась спорить крестьянка. — Я те говорю, петуна шибко испужалась.
По ее словам, хворь объясняется тем, что петух сильно крикнул, она испугалась, с тех пор ее знобит[13], а лечить ее надо от испуга.
Список признаваемых крестьянами болезней был не слишком большим, зато каждая болезнь в нем имела почти бескрайний диагноз и очень нечеткие симптомы. Одно и то же название носили десятки заболеваний: «родимец» означал более семидесяти известных медикам болезней[14]. С другой стороны, один и тот же недуг в зависимости от обстоятельств признавали за принципиально разные болезни. Герпес мог выскочить из-за поцелуя девицы-лихорадки. А может, это домовой ночью дохнул на спящего. Или села на губы пущенная колдуном по ветру кила. Все три хвори для деревни были разными и лечились по-своему.
Другой пример: головная боль. Для одного знахаря это чемер, то есть
