и мужики едва не растерзали его вместе с верблюдами[387]. В Пензенской губернии за холеру приняли огромную рыжую корову[388].
Историй было много, но они так и не оформились в полноценные сюжеты. Холере просто приписывали пугающий образ и стремление заражать народ. Была только одна более-менее распространенная фольклорная тема: о холерном плаче.
В охваченном холерой городе или деревне люди упорно боролись с заразой, окуривали строения дымом, сами обмазывались дегтем, молились; и вот наконец кто-то увидел, как в сумерках прочь уходит высокая баба с распущенными волосами. Она шла и громко выла, «словно как по покойнику»[389]. Иногда в рассказе появлялся прохожий, который спрашивал, почему женщина рыдает. Она отвечала: «А знаете ли, кто я? Холера я. А о том я вою, что душат, гонят меня лекарствами да молитвами… Житья мне не стало…»[390]
Плакать она могла и в животном обличье. В Орловской губернии крестьянки после ритуального опахивания уверяли, что из слободы выбежала испуганная холера под видом белого поросенка и «с жалобным визгом» скрылась на кладбище[391].
История о плаче была популярна потому, что давала надежду: холеру можно победить и прогнать. Кроме того, по империи ходили еще две распространенные легенды. Они не были связаны конкретно с холерой — их рассказывали при самых разных бедах: голоде, войнах, градобитиях, пожарах. Одна — про ребенка-оборотня.
Родился мальчик, понесли его крестить. Священник развернул пеленки, а там лежит полено. Отказался крестить. Опечаленные родители вышли из церкви и увидели в пеленках прежнего младенца. Удивились, вошли обратно, но вместо ребенка в пеленках лежал камень. Снова ушли, снова в пеленках появился младенец. Вернулись, а в церкви вместо него оказался хлеб. Священник сказал, что хлеб — предмет святой, его можно и крестить.
Только закончил таинство, хлеб принял облик младенца и объяснил: если бы его окрестили под видом полена или камня, случились бы несчастья, а раз окрестили хлебом, будет великий урожай. Сказал и умер.
Легенду особенно широко рассказывали во время голодных лет. Ее детали легко менялись, особенно относительно превращений. Младенец мог оборачиваться в щуку, нож, щенка, льдину, головню.
Окрестили бы редькой, горько бы людям было, как от редьки; окрестили бы поленом, жестко бы людям было, как от дерева; а хлебом окрестили, так поживете! Будут теперь люди с хлебом![392]
Во время холеры легенда звучала так:
В одной из деревень родился у девушки ребенок. Девушка от родов умерла и никому не открыла имени отца ребенка. Окружающие решили прежде всего младенца окрестить.
Взяла его на руки бабка-повитуха и понесла в церковь в ближайшее село. По дороге чувствует, что с ребенком что-то делается: то всю дорогу кричал, а то вдруг перестал и сделался тяжелый-тяжелый и неподвижный. Бабка подумала, не задушила ли его как-нибудь ненароком. Остановилась, развернула и обомлела: в пеленках вместо ребенка лежала огромная щука с разинутым ртом.
С перепугу старуха пустилась было бежать, как вдруг щука заговорила человеческим голосом:
— Не бойся, возьми и неси, куда хотела.
Принесла свою ношу старуха к священнику и поведала о всем случившемся по дороге.
Священник посмотрел щуку и сказал бабке:
— Щуку не окрещу; иди домой и приходи опять с чем Бог даст.
Прибрела старуха домой. Опять в пеленках лежит ребенок. Созвала односельчан, поговорили и решили вновь нести ребенка к священнику.
Опять на следующий день отправилась с ним бабка. По дороге — та же история. Только на этот раз оказалась не щука, а свеча.
Пришла к священнику. Посмотрел тот на свечу и опять отослал старуху обратно.
В третий раз пошла старуха с ребенком, и еще раз почувствовала, что с ним по дороге опять что-то приключилось. Развернула. Вместо ребенка — каравай хлеба.
Пришла к священнику. Показала. Тот радостно улыбнулся и заявил:
— Хлеб — дело святое, хлеб я окрещу.
И окрестил.
Только опустил хлеб в купель, как он превратился в ребенка.
Окрестил и стал вынимать.
Ребенок вдруг заговорил:
— Мудрый ты старик, что не окрестил меня ни щукой, ни свечой, а хлебом святым. Если бы щукой — был бы голод великий семь лет, если бы свечой — мор семь лет, а теперь семь лет урожай будет, а мор — только год.
Сказал, вытянулся и закрыл глазки.
Когда положили его на стол, он был уже мертв[393].
Легенда была крайне пластичной, иногда с ее помощью объясняли катаклизмы. Например, причину сильных градобитий и непрерывных ливней усмотрели в том, что ребенка-оборотня по глупости окрестили в облике рыбы[394].
Вторая популярная легенда была, наоборот, пессимистичной и пугала народ.
Она рассказывала, как мужик встретил на дороге странного персонажа: голых старика или женщину, нищенку в лохмотьях, Богоматерь, говорящую корову или оленя, которые просили купить им в городе одежду. Мужчина выполнял просьбу, приносил одежду и затем, по требованию встречного, смотрел вначале через одно его плечо (ухо, рукав, рог), потом через другое. В первом случае он видел колосящиеся поля, во втором — гробы. Встречный объяснял смысл видения: родится много хлеба, но убирать его будет некому, потому что народ перемрет. Стог сена у красной девицы, которая подсела на воз к женщинам в казачьей степи, был вариантом этой же легенды.
Крестьянские похороны. Иллюстрация из книги «Путешествия и странствия, или Сцены во многих странах» под редакцией Лео де Коланжа, XIX в.
J. Gerlier; Antoine Auguste Ernest Hebert; Leo de Colange (editor). Voyages and travels, or, Scenes in many lands with original descriptions by the best authors. E. W. Walker & Co. (Boston), 1887.
Ее детали часто менялись. В холерное время усиливался мрачный пафос.
Один крестьянин села Степановки рассказывал, что ему было видение перед годом голода и холеры (91 г., 92 г.). Вот как было это дело.
Отправился однажды он в г. Городище на базар, доехал до одного леса, было часов 12-ть вечера; вдруг к нему подходит корова белая и говорит: «На базар, што ли, мужичек, едешь…»
Мужик испугался.
«Ты не пужайся меня, — говорит корова, — а лучше купи-ка мне рукавицы. Завтра я буду тебя здесь дожидаться!»
Мужик отправился на базар, купил там рукавицы и едет назад.
На том же самом месте догоняет его корова и говорит:
«Ну что, купил?»
«Купил», — ответил крестьянин.
