отчасти среднего крестьянства вообще). Если бы понятию «мелкобуржуазный революционер» не придали бы впоследствии одиозный смысл, то можно было бы назвать Миронова представителем лучшей части мелкобуржуазных революционеров, которые в ходе революции логикой самой борьбы становились на позиции партии большевиков, на позиции пролетариата. Можно было бы назвать Миронова крестьянским революционером, представителем той части крестьянства, которая поддержала в революции пролетариат и без поддержки которой пролетариат вообще не смог бы победить в такой стране, как Россия. Миронов знал интересы и нужды трудового казачества лучше, чем многие виднейшие пролетарские революционеры, он умел повести за собой трудовое казачество, и в этом смысле его деятельность для революции приобретала особенно большое значение. И в этом главный интерес изучения жизни и деятельности Миронова.
Миронов без колебаний боролся за победу социальной, как он говорил, революции. Его колебания, его протесты, его в ряде случаев прямые нападки на «ложных коммунистов» (в своем письме к Ленину Миронов часто говорит просто о коммунистах, но он имеет в виду далеко не всех коммунистов) были вызваны отнюдь не «противоречивым характером» среднего крестьянства и мелкой буржуазии вообще, а теми серьезными ошибками, которые были допущены в начале 1919 года нашей партией по отношению к казачеству в целом и к трудовому казачеству в особенности. Когда эти ошибки были признаны и исправлены, тогда исчез главный повод для конфликта Миронова с Коммунистической партией, тогда Миронов сам подал заявление о приеме его в ряды РКП(б) и был по решению ЦК РКП(б) принят в партию. Но это было через полгода после описываемых событий, и об этом пойдет речь ниже. А пока вернемся к письму Миронова В. И. Ленину, которое было отправлено в Москву из Саранска 31 июля 1919 года.
«Гражданин Владимир Ильич! – писал в этом письме Миронов. – 24 июня сего года я подал Вам со станции Анна шифрованную телеграмму, в которой, между прочим, писал: “Я стоял и стою не за келейное строительство социальной жизни на узкопартийной программе, а за строительство гласное, в котором народ принимал бы живое участие…”»
Изложив затем содержание своей уже цитированной ранее телеграммы, Миронов приводит далее в письме к Ленину примеры многих ничем не оправданных насилий над трудовыми казаками на Дону и средним крестьянством в селах Саратовской губернии. Он резко осуждает в своем письме директиву о расказачивании и массовом терроре против казаков, о которой ему стало известно из писем с Дона и рассказов беженцев. Эти рассказы донских беженцев, пишет Миронов, «мало меня удивили потому, что я уже в главных чертах видел политику коммунистов по отношению к казачеству, виноватому только в том, что оно темно и невежественно, виноватому в том, что оно по роковой ошибке родилось от свободного русского крестьянства, бежавшего когда-то от гнета боярского и батогов в вольные степи Дона, виноватому в том, что русский же народ при Петре I задушил ценою потока крови его свободу, виноватому в том, что после навязанного рабства царская власть стала в меру внимательною к казачеству и путем казарменного режима вытравила из него человеческие понятия и обратила в полицейского стражника русской мысли, русской жизни; виноватому в том, что агенты Советской власти оказали ему еще большее внимание и вместо слова любви принесли на Дон и Урал – месть, пожары и разорение. Чем оправдать такое поведение негодяев, проделанное в станице Вёшенской, той станице, которая первой поняла роковую ошибку и оставила в январе 1919 года Калачево-Богучарский фронт? Это поведение и вызвало поголовное восстание на Дону. Если не роковое, то во всяком случае грозное, чреватое неисчерпаемыми последствиями для хода всей революции».
Приведя опять многочисленные случаи ничем не оправданных расстрелов, грабежей и насилий на Дону, когда только по пути 8-й армии трибуналами «во благо социальной революции» было расстреляно более восьми тысяч человек, причем казаков расстреливали часто за одно лишь требование расплатиться за реквизированное зерно и лошадей, Миронов восклицает: «Невозможно, не хватит времени и бумаги, Владимир Ильич, чтобы описать ужасы “коммунистического строительства” на Дону… Нужно ли удивляться восстанию на Дону? Некто Д. Варов в № 136 газеты “Правда” в статье “На Дону” касается событий в станице Вёшенской, боясь, видимо, обидеть коммунистов. События эти для него приняли только “неутешительный вид”, а воевавшие против насилия и гнета казаки переименованы в “белогвардейски настроенных”… А другой советский корреспондент, некто А. В., все зверства, насилия и ужасы вылил в общей фразе: “Не всегда тактичные действия представителей власти”. Подленькая душа писак самодержавия перешла в души писак советской власти. Слуги свободного слова в лакейской ливрее народу не нужны. Может быть, Владимир Ильич, Вы спросите меня, по какому праву я позволяю Вам писать. Не могу согласиться, не могу допустить, чтобы на все эти ужасы Вы смотрели бы поверхностно и чтобы это делалось с Вашего одобрения. Не могу далее молчать, нет сил выносить народные страдания во имя чего-то абстрактного, отдаленного».
Успех Южного фронта, как заявлял Миронов, зависел не только от боевых действий на самом фронте, но и от завоевания симпатий тыла.
«Только при таком успешном закреплении тыла боевая линия фронта могла быть несокрушимой. Для закрепления тыла необходимо было знать его психологию, особенности, слабые места и т. д. К сожалению, такого знания у политических руководителей Южного фронта не оказалось… Наши части проходили вперед в полном порядке, ничем не вызывали ропота и возмущения у казаков, которым так много рассказывали и писали о “зверствах” большевиков. Впечатление, следовательно, было самое благоприятное… Когда же наши части прошли… за организацию взялись политотделы армии, дивизий и бригад, но, к сожалению, в силу технической ограниченности и чисто бюрократической организации они не сумели выполнить ни одной из своих грандиозных задач. Тыл был предоставлен в распоряжение, может быть, и очень надежных коммунистов, но совершенно не знающих ни психологии казачества, ни его особенностей. Они его рассматривали как контрреволюционный элемент, опасный сверху донизу и малейшее недовольство, вызванное теми или иными фактами, подавляли силой оружия, а не силой слова. При таких условиях не могло быть и речи о закреплении тыла. Наскоро сколоченные волостные и окружные ревкомы своих функций не знали, на казачество смотрели глазами усмирителей. И вот начались реквизиции, конфискации, аресты и т. п. Хуже всего то, что это проделывалось без надлежащего разъяснения, без определенной системы. Растерявшееся казачество разводило руками, ахало, удивлялось и в конце концов пришло к такому выводу, что “Коммуния” – дело неподходящее, ибо коммунисты “дюже” свирепы. А вот Советы, в которых сидят бедняки и правят по справедливости, вещь хорошая. А потому: “Да здравствуют Советы и долой коммунистов”. Отсюда все и загорелось. Все это вместе взятое, помимо того что восстановляло казачество против нас, разлагало также и
