южные армии. До них докатывались слухи о восстаниях. Некоторым частям приходилось даже усмирять повстанцев.
Все это нервировало армию, армия видела наши ошибки, возмущалась и расшатывалась… Таковы плоды недоверия и коммунистического сомнения, без знания самых элементарных принципов жизни… Делалось именно то, что должно было питать контрреволюционное течение на Дону, в казачьих массах. Делалось то, на что указывал генерал Краснов в своих приказах и воззваниях, зажигая пожар восстания на Дону в апреле 1918 года, и то, что казалось провокацией в устах красновских кадетских банд. Уничтожение казачества стало неопровержимым фактом, как только Дон стал советским. Само собой разумеется, что при такой политике коммунистов мира никогда не будет и контрреволюция будет жить. <…> Не верю, – восклицает Миронов, – чтобы честные рабочие фабрик и заводов примирились с фактом вырезывания честных людей и безвинных расстрелов таких же рабочих деревни, как они сами, хотя бы и во имя социальной справедливости. Не верю, потому что рабочие больше всего страдали от произвола, и произвол-то заставил их идти на баррикады, а произвол, как таковой, во имя чего бы он ни совершался, всегда будет произволом; не верю, чтобы честный рабочий жаждал крови и согласился все разрушить до основания даже на хуторе, в станице и деревне, с которой он подчас еще не порвал не только духовной связи, но и физической. <…> В телеграмме к Вам, Владимир Ильич, я молил изменить политику, сделать революционную уступку, чтобы ослабить страдания народа и этим шагом привлечь народные массы на сторону Советской власти и в сторону укрепления революции. <…> С такими взглядами, повторяю, мне не по пути с коммунистами. Вот где кроется корень недоверия ко мне. И коммунисты правы: их политику истребления казачества, а потом зажиточного крестьянства я поддерживать не стану. Коммунисты, повторяю, правы. На безумие, которое теперь открылось перед моими глазами, я не пойду и всеми силами, что еще есть во мне, буду бороться против уничтожения казачества и среднего крестьянства… Теперь, Владимир Ильич, судите, кто я. Я не могу дальше мириться с тем насилием, с тем анархо-коммунистическим течением, которое господствует в нашей республике, которое осудило многомиллионный разряд людей – казачество на истребление… Я сторонник того, что, не трогая крестьянство с его бытовым и религиозным укладом, не нарушая его привычек, увести его к лучшей и светлой жизни личным примером, показом, а не громкими, трескучими фразами доморощенных коммунистов, у которых на губах еще не обсохло молоко и большинство которых не может отличить пшеницы от ячменя, хотя и с большим апломбом во время митингов поучает крестьянина ведению сельского хозяйства. <…> Я не хочу сказать, что все трудовое крестьянство оттолкнулось от Советской власти. Нет, в ее благо оно еще верит и не хочет возврата помещиков и капиталистов, но измученное в напрасных поисках правды и справедливости, блуждая в коммунистических сумерках, оно только обращается к вам, идейным советским работникам: “Не сулите нам журавля в небе, дайте синицу в руки”. <…>
Отражая этим письмом не личный взгляд на создавшееся положение, а взгляд многомиллионного трудового крестьянства и казачества, счел необходимым одновременно копии этого письма сообщить моим многочисленным верным друзьям. 31 июля 1919 г. Саранск.
Искренне уважающий Вас и преданный Вашим идеям
Комдонкор гражданин – казак Усть-Медведицкой станицы – Миронов»[571].
Положение с формированием Донского корпуса, однако, не улучшилось и в начале августа. Отношения с политработниками продолжали ухудшаться. В Саранск перестали присылать перебежчиков с Южного фронта. Миронов предложил направить в его корпус пойманных дезертиров – и в этом было отказано.
Тогда Миронов предложил провести мобилизацию крестьян в районе формирования корпуса, но это также было запрещено.
8 августа 1919 года Ф. К. Миронов написал в политотдел 1-й Донской кавдивизии заявление с просьбой «зарегистрировать его членом партии коммунистов». Миронов полагал, что его вступление в Коммунистическую партию поможет оздоровить отношения в корпусе. Он заявлял, что полностью поддерживает следующие лозунги партии коммунистов: «Вся власть – в лице Советов рабочих, крестьянских, казачьих и др. депутатов от трудящихся, которые должны быть исполнителями воли народа и его руководителями в созидании новой жизни»; «Упразднение частной собственности на землю и все средства производства, хозяином которых делается народ»; «Да здравствует Российская пролетарско-крестьянская трудовая республика». «Заявление это, – писал Миронов, – я делаю в силу создающейся вокруг меня клеветнической атмосферы, дышать в которой становится трудно. Желательно, чтобы Реввоенсовет Южфронта и ВЦИК, его председатель т. Калинин, Председатель Реввоенсовета Республики т. Троцкий и Председатель Совета Обороны т. Ленин были поставлены в известность. За такую республику я боролся и буду продолжать бороться, но я не могу сочувствовать борьбе за укрепление в стране власти произвола и узурпаторства отдельных личностей, кои, во всяком случае, особенно на местах не могут утверждать, что они являются избранниками от лица трудящихся.
1919 г. августа 8 дня. К сему заявлению.
Комдонкор гражданин Филипп Кузьмич Миронов»[572].
Однако политотдел дивизии под давлением Рогачева, Ларина и Болдырева отверг это заявление Миронова. Партийная организация дивизии отказалась принять своего же командира корпуса в члены Коммунистической партии. Естественно, что это еще больше обострило отношения между Мироновым и политработниками корпуса. Еще 5 августа член РВС Донкорпуса Ларин направил в РВС Южного фронта Сокольникову письмо с требованием принять меры против Миронова. 12 августа другой член РВС Донкорпуса, Скалов, который еще недавно так горячо поддерживал Миронова, предложил прекратить формирование корпуса и распылить его по другим частям Южного фронта. Хотя контроль за формированием корпуса был возложен на Казачий отдел ВЦИК, ведущие политработники корпуса писали свои письма и доносы на Миронова, минуя Казачий отдел, подчас даже по частным каналам.
В середине августа на политработу в Донкорпус от Казачьего отдела был назначен Е. Е. Ефремов, молодой коммунист, работавший ранее в Гражданупре Южного фронта, но решительно расходившийся с Сырцовым во взглядах по отношению к казачеству. Ефремов добровольно выразил желание работать в Донкорпусе и быстро установил с Мироновым хорошие деловые и личные отношения. Но общая атмосфера в Донском корпусе продолжала оставаться ненормальной.
В середине августа Казачий отдел ВЦИК направил для обследования положения дел с формированием Донского корпуса одного из своих членов – Ф. Т. Кузюбердина. 19 августа 1919 года Кузюбердин выслал в Казачий отдел обстоятельный доклад о положении в корпусе. Автор доклада, в частности, писал:
«Как личность тов. Миронов в настоящее время пользуется огромной популярностью на Южном фронте, как красном, так и белом. Также среди мирной трудовой массы крестьянства в тех местах, где был и соприкасался Миронов, имя его чрезвычайно популярно в самом лучшем смысле: его имя окружено ореолом честности и глубокой преданности делу социальной революции и интересам трудящегося народа. Все донское революционное и, подчеркиваю, красное фронтовое казачество чутко
