нравственно истерзанный нечеловеческой борьбой, которая вконец расшатала его нервную систему, Миронов – эта цельная натура – зачудил. Вот взгляд на то, что произошло с Мироновым по выходе из Саранска. Его сердце – сердце старого, опытного борца не могло быть спокойно, когда он видел, что положение на фронте опасно, что корпус его задерживается в тылу, он пошел больной, непонятый, он не исполнил данного ему приказа не выступать на фронт. И с этой точки зрения нужно понять все действия Миронова, а не подходить к ним с теми широкими политическими предложениями, с какими подходил обвинитель. Какую же можно приписать Миронову борьбу с Советской властью, когда он с самого начала Советской власти защищает ее и борется против ее врагов. Достаточно только прочитать между строк во всех его печатных произведениях, и можно убедиться, что он все время говорит – надо подходить любовно к проведению Советской власти на местах, нужно подходить постепенно, не надо излишеств, крайностей и безобразий, и Дон, реакционный Дон, воспитанный самодержавием Дон, поймет Советскую власть и станет верным сыном этой власти. Вот причина всего этого дела, и не нужно искать здесь каких-то заговоров и скрытых поступков… Старый боец заскучал на покое, пошел служить Советской России, правда, не исполнив военного приказа – не идти на фронт. Он шел на фронт сражаться…» Далее Рыбаков говорит о других подсудимых, также храбрых и преданных бойцах Красной армии, и призывает проявить к ним снисхождение. В конце своей речи Рыбаков сказал: «…Каждого из обвиняемых и преступление каждого из них нужно рассматривать не с исторической точки зрения, не с точки зрения нарушения политической программы, а посмотреть на них, как на простых людей, опытных бойцов, слабо разбирающихся в политической обстановке и мало знакомых с партийной программой, с этой точки зрения вам и нужно смотреть на них и подойти к разрешению этой тяжелой задачи. Ведь нужно признать, что это движение, руководимое Мироновым, вызвано действительно исторической обстановкой на Дону, действительно тяжелыми событиями и безобразиями, творимыми на Дону. Из истории мы знаем, как лучшие сердца не могли молчать, видя вопиющие несправедливости в своей стране. Мы знаем, как наш великий мыслитель Толстой закричал: “Я не могу больше молчать”. Так и Миронов, будучи не в силах равнодушно смотреть на безобразия, чинимые на Дону, закричал от всего сердца, и его услышали. И кто знает, не было ли вызвано этим криком известное обращение центра к казакам. И мы знаем, что за последнее время политика Советской власти изменилась в отношении к казачеству. В газете “Красный пахарь” от 11 сентября Троцкий пишет, что политика по отношению к казачеству будет изменена, будут считаться с бытовыми условиями Дона. Все это говорит, что Миронов был исторически прав, закричав и заявив, что дальше так не может продолжаться, и в этом его великая заслуга, которую вам необходимо оценить. Миронов закричал, и крик его пробудил к излечению одной из язв Советской России. В этом его заслуга, и за эту заслугу его можно помиловать. И я, как защитник людей, прошу вашего великого снисхождения, прошу вас сердцем взвесить все обстоятельства этого процесса, вдуматься и тогда уже вынести свое решение»[600].
После речей обвинителя и защитника обвиняемым была предоставлена возможность произнести свое последнее слово, Ф. К. Миронов в своем последнем слове, в своей, как он мог думать, последней речи сказал:
«Граждане судьи! Когда я очутился в камере № 19, когда захлопнулись двери… этого каменного мешка, сразу как будто и не понимаешь в чем дело: всю жизнь отдал революции, а она посадила тебя в тюрьму, всю жизнь боролся за свободу, и в результате ты лишен свободы. Обвинитель здесь приписывает мне какую-то особую скромность, но я хочу наконец, чтобы меня поняли, поняли не как скромного человека, спасающего свою шкуру, ибо я ее никогда не спасал там, где голос совести этого не требовал.
В этом каменном мешке я, быть может, впервые задумался свободно, не было ни одного врага около меня, ни одного человека, который мешал бы мне, и, может быть, впервые этот каменный мешок заставил меня взять книгу более серьезного содержания. Смилга здесь сказал, что я незнаком с Марксом. Да, я не знаю его, но там я впервые прочел небольшую книгу о социальном движении во Франции, и я совершенно неожиданно для себя напал на одно определение, характеризующее таких людей, как я. Дело в том, что во Франции были социалисты, озабоченные мыслью о справедливости, всюду и везде искавшие ее, и люди эти были в высшей степени искренние, но лишенные научных знаний и методов. И тогда товарищ Смилга говорил, что я должен был понимать и знать все последствия своего выступления, – я вполне искренне говорю, что если бы у меня были такие же политические воспитатели, как товарищ Смилга и другие, то я бы мог быть прекрасным вождем в политическом отношении, подобно тому, каким я являюсь в военном деле. Люди, лишенные научных знаний, чувством и сердцем ищущие и стремящиеся к справедливости, называются социалистами-эмпириками: таким как раз являюсь я, в этом мое несчастье, и я прошу Ревтрибунал прислушаться к этому. Я совершенно искренне говорю это. Не стану много распространяться об этом, тем более что многое уже известно судебному следствию. Я скажу кое-что о тех революционных выступлениях, которые я совершал в течение своей жизни». Далее Ф. К. Миронов рассказал о некоторых фактах своей борьбы за справедливость в те годы, когда был еще рядовым казаком и унтер-офицером, о своем участии в революционном движении на Дону в 1906 году и в последующие годы.
В заключение своей большой речи Миронов сказал:
«В совершенном мной преступлении, которое вызвано всем ходом обстоятельств, я виновен и раскаиваюсь. В настоящее время проводится новое строительство Красной Армии, причем с большой настойчивостью, что необходимо, так как в противном случае сильной и крепкой армии не создать. Между прочим, я должен упомянуть, что, находясь в тылу в течение 7 месяцев, я почти ни одного приказа не читал… Оглядываясь на всю свою революционную деятельность и видя, что ты сейчас находишься под судом и обвиняешься в тяжелых преступлениях, невольно приходят на мысль слова песни: “Вы жертвою пали”. И. Т. Смилга настаивает на самом строгом наказании. Да, суд должен быть беспощадный, но в данном случае я просил бы вас с сердцем отнестись к этому процессу. Несмотря на то что ко мне относились до сих пор враждебно и сейчас не доверяют мне, но я заявляю, что я не против Советской власти, а обстоятельства были такие,
