Вы уловили самую суть Четвертой политической теории. Это, скорее, открытый процесс постановки вопросов, а не готовые ответы. Это очищение, подготовка почвы для того, что придет позже. Это концепция «пустой вершины». Это ликвидация идолов политического модерна с его ограниченными концепциями либерализма, коммунизма или национализма, своего рода приглашение вывести все это на чистую воду. Это постановка вопросов, а не создание модели.
Я говорил со своим другом, великим философом и мыслителем Аленом де Бенуа в Москве 20 лет назад о том, что может заменить в Четвертой политической теории ключевые фигуры классических политических теорий: класс – в марксизме, индивидуум – в либерализме и нация или раса – в Третьей политической теории. Это – идолы. Это нечто, что принимается априорно, аксиоматически, некритически. Это концепция закрытой вершины. Все они представляют собой тоталитарные закрытые модели, полностью лишенные метафизического содержания.
Говорят (кто именно? Das Man!): вы должны поступать так из-за класса, вы должны поступать так из-за индивидуальной свободы, вы должны поступать так из-за нации или расы. Это порабощение человека гегемонией «Республики». Мы должны отвергнуть это.
И чем это можно заменить? Мы с Аленом де Бенуа почти одновременно пришли к выводу, что мы должны оставить субъект неопределенным, открытым. Мы сошлись на концепции Dasein, хайдеггеровском ответе. Таким образом, главной фигурой, субъектом Четвертой политической теории должен быть Dasein. И это создает новую геометрию, новый подход к политическому полю.
Мы должны строить институты, экономику, социальные отношения, исходя из Dasein'а. Dasein предшествует его выражению в виде, например, того или иного типа субъективности. Отсутствие конкретного ответа о своем субъекте в Четвертой политической теории – это не просто недостаток, не просто то, чего нам не хватает, это, напротив, внутреннее богатство.
Четвертая политическая теория – теория с открытым концом. А также это теория с открытым исходным кодом. Вы можете исследовать все элементы рационально, потому что Четвертая политическая теория основана на философии, на политической философии, на истории, и вы можете комбинировать эти элементы самостоятельно или пытаться их трансцендировать. Вы можете ответить на этот открытый вопрос так, как пожелаете сами.
Однажды я говорил с учеником Хайдеггера, профессором Фридрихом-Вильгельмом фон Херрманном во Фрайбурге. Он был последним учеником и последовательным сторонником Хайдеггера и возглавлял кафедру феноменологии во Фрайбургском университете. Он был очень близок к Хайдеггеру. Я сказал фон Херрманну, что, на мой взгляд, существует множественность Dasein'ов. Dasein не один, существует множество Dasein'ов, как цивилизаций, как культур.
Он задумался и сказал, что Хайдеггер бы это отверг. Для него Dasein уникален, и это связано с отношением к смерти. Тогда я привел аргумент: если рассмотреть, как смерть воспринимается в Японии, в России, в Китае, в западном мире, в исламском мире, в Индии, мы почти сразу увидим, что существуют очень разное отношение к смерти. Это не одно универсальное отношение бытия к небытию. Эти отношения обусловлены культурно. Фон Херрманн об этом задумался и ответил: «Вы должны были бы обсудить это с Хайдеггером, это может быть очень интересно». Но это невозможно. Множественность Dasein'ов – причина того, почему у нас не должно быть только одной Четвертой политической теории, а столько Четвертых политических теорий, сколько цивилизаций.
Сама эта множественность заложена в концепцию с открытым исходным кодом. Это не значит, что я, как русский, точно знаю, что должно быть помещено на пустую вершину. Нет. Но наше понимание отсутствия чего-то на этой пустой вершине также очень русское.
У нас есть наши интуиции, наши предложения, наши аппроксимации того, что должно быть там. А вы можете иметь совершенно другой ответ. Это очень важно – строить Четвертую политическую теорию на принципе множественности цивилизационных ответов.
Она не собирается навязывать новый идол. Четвертая политическая теория не имеет имени, потому что мы всеми способами стараемся избежать создания нового идола вместо капитализма, социализма или национализма. Мы стремимся расширить поле экзистенциальной свободы.
Палео-модерн и новые технологии
Ник Лэнд. Интересно, есть ли у Аурона какие-нибудь вопросы.
Аурон Макинтайр. Да, позвольте мне вмешаться и немного «снизить градус». Думаю, вы оба, господа, сказали по-своему, что существует версия либерализма, которая может быть привязана к конкретному этносу и функционировать в рамках палеолиберализма и в конечном счете быть плодотворной. Однако мне интересно, насколько это полностью верно, потому что мы говорили о разнице между современным глобалистским идеологическим проектом и, возможно, классической империей.
Рим упоминался несколько раз, и в некотором смысле, конечно, Рим был классической империей в том смысле, что он не мог полностью изменить образ жизни, идеологию и религию всех своих народов и, следовательно, должен был позволять им действовать по-своему. Но мне интересно, было ли это скорее следствием возможностей, а не идеологии. Как известно, они говорили: «Рим создал пустыню и назвал это миром».
То есть нельзя сказать, что римляне не были знакомы с идеей навязывания своей воли, своего сверхкода любому народу. Итак, вопрос, как мне кажется, в конечном счете такой: был ли либерализм просто той идеологией, которая существовала в момент, когда появилась возможность глобального навязывания? Является ли факт того, что англо-либерализм оказался самой успешной идеологией в тот период, когда появилась возможность масштабного навязывания образа жизни всему миру?
Была ли это технологическая случайность – идеология «ехала за рулем», когда технология позволила это сделать? Или в либерализме есть что-то настолько внутренне присущее, что он должен занять роль идола на вершине? У него нет выбора: если он собирается расширяться, если он собирается навязывать свой образ жизни, должен ли он принять именно эту роль? Или это просто счастливый случай, когда технологии догнали состояние империй того времени?
Ник Лэнд. Я быстро отвечу на это, выделив два направления, которые можно проследить. Первое и самое основное – сказать, что современность, и я имею в виду не то, что у нас есть сейчас, а, опять же, палеомодерность – то есть капитализм, технологии, современная наука – я считаю, являются неотъемлемой частью даже палеолиберализма.
Я думаю, что в XVII веке либерализм сформировался вместе с зарождением современной науки и капитализма. Капитализм, конечно, можно проследить до Венеции, но промышленный капитализм, по моему мнению, чисто английский и принадлежит к тому же процессу.
Девиз Королевского общества, nullius in verba, я считаю снова «пустой вершиной». Это, по сути, либеральная социальная технология, которая инициировала современную науку. В этом смысле я не думаю, что здесь есть совпадение. Я считаю, что это трагическая необходимость: эта либеральная формация освободила огромную силу – техническую, военную, промышленную – и это подпитало
