— с деревянными, устланными соломой полатями от одной стены до другой — служила казармой. В другой комнате стоял грубо сколоченный стол с лавками, там же была большая каменная печь и место для приготовления еды. Жилье довольно примитивное, но благодаря печи в нем удавалось поддерживать тепло.
В бараках мы не задержались. Бросив вещи, у кого они были, мы пошли в сарай, где нам выдали инструменты — на бригаду из четырех человек двуручная пила и четыре топора. Через полчаса мы уже валили лес — огромные толстые деревья; чтобы спилить такое, порой уходило два-три часа.
Очень скоро мы приспособились к рабочей рутине. Охранники, вечно недовольные, вечно матерящиеся русские солдаты, выгоняли нас из бараков в половине шестого утра, а после завтрака и переклички гнали в лес. В обед нам давали хлеб, а после целого дня работы мы шли в барак, где получали горячий ужин. Надо сказать, что при всей простоте и скромности здешней кормежки в этом лагере мы никогда не оставались голодными.
Только воскресенья проходили иначе: после короткой поверки мы были предоставлены сами себе. А дважды в неделю нас заставляли слушать уроки коммунизма.
Я был молод, и все мне было нипочем. Тяжелый физический труд на свежем воздухе да плотная еда — это прибавляло мне сил, но никак не располагало к хорошему настроению и бодрости духа. Напротив, с каждым днем я становился мрачнее, все больше тосковал по оставленным в Варшаве матери и сестре.
Я стал задумываться о побеге. Вокруг лагеря не было колючей проволоки, и уйти было просто. Но идти некуда. Стоял нестерпимый холод, а единственным местом, где можно было не замерзнуть, оставался для меня и моих товарищей по несчастью маленький поселок с отделением НКВД и железнодорожной станцией, которая лишь призрачно связывала нас с миром.
Словом, не было никакой надежды выбраться. А тут еще меня внезапно свалила болезнь. Как-то утром я проснулся в страшном ознобе. Руки так тряслись, что я не мог удержать кусок хлеба. Но солдат-охранник заявил, что от работы в лесу мне станет лучше и выгнал из барака. В этот день меня поставили к пиле, которая все время выпадала у меня из рук. Тут уж мое состояние стало очевидным и для охранника. Он отправил меня в контору. В маленьком, на четыре койки, лазарете мне измерили температуру. Аж за сорок!
Наш лагерь обслуживал врач из поселка, который отвечал сразу за четыре соседних лагеря. Поскольку лекарств не было и в помине, он прописывал больным отдых и усиленное питание. Во время осмотра я рассказал ему свою историю, которая ничуть его не заинтересовала. Во всяком случае, услышал я от него не более пары слов и, кроме его имени, ничего не узнал. Звали его Иван Смирнов.
От соседей по бараку, которые меня навещали, я узнал о переменах в лагере. Несколько человек из нашего барака вдруг куда-то перевели, здесь нас осталось только шестеро.
Через несколько дней меня навестил офицер НКВД и предложил отправить меня домой. Надо только подписать одну бумагу, контракт с ленинградским заводом боеприпасов, всего-то на пять-десять лет. Памятуя о своем белостокском опыте, я отказался и, как и тогда, был осыпан отборнейшей руганью из того же репертуара. Вдобавок энкавэдэшник заверил меня, что из Сибири я выберусь только вперед ногами. После этого настроение у меня никак не улучшилось.
И тут снова пришел доктор Смирнов. На сей раз он основательно, с головы до пят, меня осмотрел после чего впервые заговорил со мной. Оказывается, он чистейший еврей и говорил на идише, а его отец до революции был раввином, но об этом никому ни слова А потом, повесив на шею фонендоскоп, он спокойно спросил: «Товарищ Липман, домой хочешь?» От изумления я не смог ничего ответить. Тогда он наклонился ко мне и зашептал: «Ты на самом деле не так уж сильно болен, но я им скажу, что твоя болезнь очень опасна, и отправлю тебя домой. Идет?» Я чуть не подпрыгнул, чтобы поцеловать его, стал многословно благодарить, а доктор только приложил палец к губам, повернулся и ушел.
Почти целую неделю я провалялся в сильнейшем волнении. Доктор не возвращался, и желание ему верить боролось во мне с подозрением, что это была всего лишь скверная шутка.
Наконец Смирнов вернулся. Улыбаясь, он спросил, готов ли я к отправке. Когда я радостно закивал, он протянул мне какие-то бумаги и попросил подписать. Я вздрогнул — опять какой-то контракт?! Нет, это действительно была справка о выписке из госпиталя с заключением о моей полной непригодности для тяжелых работ. Доктор торопился, и я успел только пожать ему руку.
Меня освободили в первый вторник сентября 1940 года. Пришлось идти несколько километров до города, чтобы в конторе НКВД получить необходимые проездные бумаги и билет на поезд. С того момента, как я встал с больничной койки и пока не вышел от энкавэдэшников, я на всякий случай изображал из себя умирающего, шел, согнувшись в три погибели, мямлил, отвечая на вопросы. Только дрожь в коленках была настоящей, она не прекращалась, пока я не вышел на улицу, зажав в кулаке билет.
На безлюдной станции не у кого было спросить, когда придет поезд. Я решил не рисковать и ждать на месте, никуда не отлучаясь. Вскоре появился огромный русский, а может, и не русский — своими ярко выраженными азиатскими чертами он сильно смахивал на Чингисхана. Закутанный в широченную шубу, он казался громадным медведем из леса. К тому времени я изрядно поднаторел в русском, и мне захотелось поговорить с гигантом, который, несмотря на грозный вид, оказался весьма дружелюбным. Его звали Саша, он направлялся домой в Узбекистан навестить своих трех жен. Я так и не понял, что он делал в Сибири, но он был явно при деньгах. Помимо увесистого брюха, дорогой шубы и трех жен, что свидетельствовало о Сашиной состоятельности, у него были и другие ценности, как выяснилось, когда мы сошлись поближе и, можно сказать, подружились. Хранил он их, в том числе и золото, в специальном кошельке, привязанном к гениталиям. Я ужасно смутился, когда Саша вознамерился показать мне свои сокровища.
Впрочем, наша долгая беседа касалась отнюдь не только материальных ценностей. Саша поведал мне о своей родине и своем народе, о его жизни и обычаях, в том числе и многоженстве. Я рассказал ему о моей Варшаве, о постигшей ее страшной беде, о голоде в гетто, о моих близких. Когда говорил об отце, о его голодной смерти,
