основной массы крестьянства.
Разрыв между комбедами и Советами в деревне нашел свое отражение и в полном разрыве большевиков с партией левых эсеров. Отношения с этой партией ухудшились еще со времен Брестского мира, когда левые эсеры голосовали на IV съезде Советов против его ратификации и отозвали своих представителей из Совета народных комиссаров. Но по многим вопросам левые эсеры, составлявшие вторую по величине фракцию ВЦИК, продолжали поддерживать большевиков, особенно когда речь шла о борьбе против контрреволюции и интервенции. Среди руководства левых эсеров не было единства даже по вопросу об участии в советском правительстве. На втором съезде этой партии, в апреле 1918 года, такие руководители этой партии, как М. А. Спиридонова, А. Л. Колегаев, М. Н. Натансон, и другие вновь высказались за участие в СНК. Однако верх одержала тогда другая группа, требовавшая оставаться вне правительства. Ее возглавляли Б. Д. Камков и Д. А. Черепанов.
В нашей литературе нередко утверждалось, что после разрыва с большевиками левые эсеры стали выразителями интересов не трудового крестьянства в целом, а только кулачества, что широкие слои трудового крестьянства стали отходить от эсеров. Но факты не подтверждают этого вывода, и выборы в Советы, происходившие в апреле – июне 1918 года, показали как раз обратное – уменьшение представительства большевиков и увеличение представительства левых эсеров во всех почти местных Советах. К. В. Гусев в своей книге «Крах партии левых эсеров» (М., 1963), анализируя социальную базу левых эсеров, делает в основном правильный вывод, что это была партия трудового крестьянства, то есть крестьянства, не эксплуатирующего чужого труда. С этим согласен и Л. М. Спирин. В своей книге «Классы и партии в Гражданской войне в России» (М., 1968) Спирин предпочитает говорить, однако, не о трудовом крестьянстве вообще, а о середнячестве, этот термин был в большей мере принят в среде марксистов.
Однако почти во всех книгах и статьях, где речь идет о трагическом разрыве между большевиками и левыми эсерами, вся вина за этот разрыв возлагается только на левых эсеров и на их политику. В действительности большая доля вины лежит в данном случае на большевиках, хотя и политика левых эсеров содержала в те месяцы немало ошибок.
В своей книге К. В. Гусев утверждал, что «социальная база левых эсеров менялась в зависимости от их политики на разных этапах революции»[209]. Эту ошибочную точку зрения подправляет Л. М. Спирин, который писал: «Не политика какой-либо партии определяет ее социальную базу, а наоборот, социальная база определяет политику. Так состояло дело и у партии социалистов-революционеров. Изменения их политики и тактики происходило потому, что совершались огромные социально-экономические сдвиги в тех слоях крестьянства, интересы которых она отражала. А слои эти были очень широкими – от бедноты до зажиточных, середняков и богатых крестьян. Отсюда и большая амплитуда колебаний у эсеров. Когда летом 1918 года советская власть повела борьбу не только с кулаками, но с богатыми крестьянами, имевшими излишки хлеба и отказывающимися сдавать их рабочему государству, левые эсеры горой стали за этих крестьян, объективно превратившись в партию, защищавшую интересы деревенской буржуазии»[210].
В этих рассуждениях Л. Спирина можно согласиться со многим, кроме последних фраз. Излишки зерна имели не только кулаки, но и середняки, как простые, так и зажиточные. Никакой хозяйственный крестьянин не смотрел на свои запасы зерна как на излишки. Это был, во-первых, его собственный хлеб, выращенный его трудом на его земле. Крестьянин в России не знал – каким будет урожай будущего года и какими будут события ближайшего года. Поэтому свои «излишки» он рассматривал как необходимый ему страховой фонд и как товар, за который он хотел получить не бумажные деньги, а необходимые ему промышленные товары. Поэтому в их сопротивлении продотрядам, отбиравшим у крестьян почти бесплатно большую часть хлеба, была своя правда.
Л. Спирин приводит «мысленные доводы» большевиков и эсеров в защиту своей политики. Эсеры также стояли за твердые цены, но лишь в том случае, когда можно было обеспечить устойчивость и твердость денежных знаков, за которые крестьянин мог бы приобрести нужные ему товары. Но большевики говорили, а что делать, если у пролетариата сейчас нет ни устойчивой денежной системы, ни промышленных товаров? Что же рабочим семьям помирать с голоду? Эсеры, по мнению Спирина, не могли дать на этот вопрос разумного ответа. Но это не совсем так. Эсеры уже тогда предлагали ввести в стране свободу торговли, и это было вполне разумное в тех условиях предложение. Разбирая сегодня ожесточенные споры весны и лета 1918 года, мы можем убедиться, что предложения левых эсеров были более рациональны и они близки к тем решениям, к которым большевики пришли только в 1921 году в начале НЭПа. Но весной и летом 1918 года эти решения еще не были найдены большевиками, и они видели только один выход – отбирать у крестьян хлеб с помощью насилия. Левые эсеры в 1918 году отражали в своей политике не только позицию деревенской буржуазии (прогрессивная роль которой в русской деревне еще не была исчерпана), но и позицию трудового среднего крестьянства, которое также выступало против продотрядов и комбедов. Руководствуясь сиюминутными соображениями и задачами, лидеры большевиков были убеждены тогда в скором приходе мировой или европейской революции, которая разрешит походя и трудные российские проблемы. Но события в Европе пошли иначе. Европейская революция не приходила, тогда как в России тлевшие в разных местах очаги гражданской войны могли объединиться и вспыхнуть большим пожаром в любое время. Нужен был только повод и пример, и он скоро нашелся. Это было восстание чехословацкого военного корпуса, находящегося в России.
Что собственно представлял собой этот корпус, сформированный в годы Первой мировой войны из числа пленных чехов и словаков, не желавших воевать на стороне Австро-Венгрии? Корпус насчитывал примерно 50 тысяч солдат и офицеров, и он уже в 1916 году принимал участие в боевых действиях в составе русской армии на Южном фронте. Общее руководство корпусом взял на себя Чехословацкий национальный совет, возглавляемый Т. Масариком, главная цель которого состояла в достижении независимости Чехословакии. Надо полагать, что и большевики должны были сочувствовать достижению этой цели и с пониманием отнестись к желанию чехов и словаков вести войну против Австро-Венгерской империи даже после заключения Брестского мира. Однако нахождение на территории Советской России хорошо вооруженного иностранного корпуса, считавшего себя в состоянии войны с Германией и Австро-Венгрией, представлялось явно нежелательным. Начались сложные переговоры, которые завершились решением предоставить этому корпусу возможность покинуть территорию Советской России. Решено было перебросить его через Поволжье, Урал и Сибирь во Владивосток, а оттуда через США в Западную Европу.
Из-за разрухи на транспорте эвакуация корпуса шла очень медленно. К середине мая 1918 года только 16 тысяч его бойцов достигли Владивостока. Остальная часть корпуса растянулась вдоль всей Сибирской магистрали. Крупные подразделения корпуса находились
