грани Ничто, и оба они сонаправлены друг другу. Нынешний стиль мышления радикально отличается от стиля классических эпох, например барокко, где его отличительной чертой была всецелая уверенность, даже суверенность, как в абсолютной монархии. Он уже не в состоянии выдержать даже притязание позитивизма – отдать любое поле, куда бы ни устремился дух, на откуп ясному сознанию и его законам. Великий потоп наступает из области Неизвестного, и он не только перешел уже все отметки, но и побил рекорд всех известных наводнений. Тогда сама уверенность в духовной сфере становится сомнительной, превращаясь в обузу – подобно любому унаследованному владению. Мышлению приходится искать другие опоры и обращаться к другим, дальним сюжетам – гностикам, досократикам, отшельникам Фиваиды. Всплывают новые и вместе с тем древнейшие лейтмотивы, например, лейтмотив страха. И всё же можно утверждать, что это мышление прекрасно обращается и с точными мерками – наследием XIX века, его наукой. Но где же встречаются определенное и неопределенное – риск и точность? Во многих областях, например в области эксперимента.
И в самом деле, экспериментальное начало является характерной чертой этого мышления. Этот стиль определяет не только живопись, не только науку, но и само существование единичного человека. Мы ищем мутации, возможности, которые сделают жизнь в новом эоне подконтрольной, сносной и, быть может, даже счастливой. Научный эксперимент адресует свои вопросы материи. Нам всем известны неслыханные ответы: однажды полученные, они теперь угрожают вывести мир из равновесия. Восстановить его можно было бы лишь в том случае, если бы мышление извлекло ответы из духовного космоса, и они превзошли бы те, что получены от материи. Своеобразие нашего положения позволяет предположить, что эти акты мышления должны предшествовать во времени теологическим установлениям, даже если они ведут в том же направлении. Возможно, это касается не только их, но и всего движения наук в целом: оно подобно сети, куда не обязательно попадает именно тот улов, на который рассчитывали рыбаки.
Очевидно, что унаследованного нами мышления для достижения этой цели недостаточно. И всё же нельзя сказать, что в мышлении, как и везде вокруг, проводится некая операция, направленная против прошлого столетия, – наоборот, стиль его, в частности стиль познания, скорее расширяется и углубляется. А это значит, что он тоже меняется и, вероятно, становится неизмеримо могущественнее – подобно тому, как за появлением новых материальных энергий стоят труды ученых, наших отцов[36]. Ведь отвечают теперь не столько операции и методы, сколько новые силы. Правда, тут напрашивается предположение, что с самого начала эти методы преследовали совсем иные цели, нежели те, которые сознательно ставились.
Теперь мы внутри Неизмеримого. Здесь уверенности меньше, зато надежда на хорошую добычу больше. В этом смысле «лесные тропы»[37] – прекрасное, сократическое выражение. Оно намекает, что мы находимся в стороне от проторенных дорог, внутри богатства Неразделенного. А кроме того, им не исключается и вероятность неудачи.
22
Обвинение в нигилизме ныне в моде, и каждый охотно обращает его к своим противникам. Видимо, все по-своему правы. Оттого-то нам следовало бы отнести этот упрек на свой счет, а не пребывать с теми, кто беспрестанно ищет виноватых. Меньше всех познал наше время тот, кто не испытал на себе чудовищную мощь Ничто и кто не поддался искушению. Внутренняя клеть – вот центр нынешней Фиваиды, этого пустынного, лежащего в руинах мира. Здесь же расположена и та пещера, куда устремляются бесы. Здесь каждый, независимо от звания и ранга, ведет непосредственную, свою и только свою борьбу, и победа в ней меняет мир. Если он пересилит, то Ничто отползет назад. Прилив отступит и оставит на берегу сокровища, что были скрыты морскою волной. Они перевесят все жертвы.
Обзор
1) Оценка нигилизма у Ницше и 2) Достоевского. 3) Его оптимистическая и 4) пессимистическая трактовка. 5) Диагнозы нигилизма 6) остаются на подступах к Ничто. 7) Отношение нигилизма к хаосу и анархии, 8) к болезни, 9) которая для него не более типична, 10) чем преступление. 11) Нигилизм как состояние убыли 12) и околдованности. 13) Он сводит всё к цифрам и измеримым величинам. 14) Нигилизм приближается к своим конечным целям. 15) Он определяет модели поведения, но не средства исцеления. 16) Внутри процесса изменений вопрос об основных ценностях может быть поставлен лишь на линии, на нулевом меридиане. 17) Позиция по отношению к церквям 18) и к Левиафану. 19) Организация и безопасность. 20) Оазисы в пустыне. 21) Мыслитель и поэт в это время. 22) Суверенная власть единичного человека.
Боль, ничто и проблески надежды: «Через линию» Эрнста Юнгера 75 лет спустя
Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть.
Ф. М. Достоевский. Преступление и наказание
«Человек, вне всякого сомнения, есть существо, которое не может по своей воле бежать от своего прошлого, – как не в силах оно бежать и от боли»[38]. То, что Ханс Блюменберг в своем философско-антропологическом анализе представил как естественную человеческую «потребность в утешении», вплоть до XX века оттеснялось ad marginem философской рефлексии. Ведь европейская философия со времен древних греков представлялась грандиозным рационалистическим предприятием, для которого страдание часто было результатом неправильного, нарушающего меру поведения, а лучшая (по Аристотелю, теоретическая) деятельность обязательно сопровождалась ощущением удовольствия. Тезис о том, что мы, люди, уязвимы и на протяжении жизни нуждаемся в утешении, был подхвачен религией и литературой. А если философы и обращались по случаю к темам страдания и горя, то они пытались либо преодолеть эту уязвимость, либо по меньшей мере взять ее под контроль. От Сократа и стоиков до Канта и Гегеля классическая философия отмечена господством разума, который рассматривает способность к освобождению от боли как свою отличительную черту. Не потому ли и в качестве субъекта новоевропейской философии утвердилась разумная и свободная личность?
Критики разума – писатели, художники, богословы и мистики – напротив, занимали скорее провокационную позицию: вместо того чтобы пытаться разоблачить власть боли над человеком, они возвели ее в статус conditio humana, фундаментального и неизменного условия человеческой экзистенции. В христианстве страдания и боль становятся личным путем к Богу. Парадокс креста заключается в том, что Бог становится доступен именно в страдании. А это значит: страдание может стать очищающей и продуктивной силой для человеческого бытия.
Негативность боли
В «Феноменологии духа» Георг Вильгельм Фридрих Гегель описывает боль как «бытие-вне-себя». Несчастное сознание – это раздвоенное, болезненное состояние духа, который осознает себя как нечто двойственное, не в силах примирить неизменное (идеальное, божественное) и изменчивое (несовершенное, конечное). Гегель подчеркивает неизбежность такой негативности:
