– образ «пересечения линии»…
Феномен боли получил отражение в творчестве Юнгера еще в 1920-е годы, когда только всходила яркая звезда писателя-фронтовика и национал-революционного публициста. Боль встроена в антропологию «сердца искателя приключений». Взгляд «прусского анархиста» и «активного нигилиста», представленный в первой версии «Рискующего сердца» (1929), сформировался под влиянием деформирующих воздействий, которым подвергался солдат в горниле «материальных сражений» Первой мировой войны. Как раз через топос боли, отдаленно родственный романтическому топосу Weltschmerz, эта анархо-нигилистическая установка встраивается в героическое мировоззрение антибуржуазной фигуры Рабочего. Аффирмативное отношение к технической революции модерна задает единственно адекватную стратегию преодоления боли, проистекающей из этой установки.
Согласно предисловию к сборнику «Листья и камни» 1934 года, эссе «О боли» тесно связано с работами «Тотальная мобилизация» и «Рабочий»[45]. Из констатации абсолютного доминирования технических категорий в «мире работы» следует уверенность в том, что даже современные цивилизационные достижения не способны устранить боль как негативную категорию. Следовательно, человек может лишь попытаться контролировать боль, чтобы не спасовать перед лицом опасности. И хотя Рабочий отвечает вызовам технической революции, боль по-прежнему остается антропологической реальностью и с появлением нового антропологического типа не исчезает.
Чтобы разрешить это противоречие, Юнгеру требуется особая стратегия анестезии, или контроля над болью, обнаруживающая аналогию с холодным «пафосом дистанции» (Г. Зиммель), что требуется от сражающегося на фронтах тотальной войны: «Эта процедура предполагает командную высоту, откуда тело рассматривается как форпост, который человек способен с большого расстояния использовать в борьбе и пожертвовать им. В таком случае все меры сводятся не к тому, чтобы убежать от боли, а чтобы ее вытерпеть. Поэтому как в героическом, так и в культовом мире мы встречаем совершенно иное отношение к боли, чем в мире сентиментальности»[46]. Такая методика представляет собой не только нормативную стратегию действия для проактивного поведения в «мире работы», но и – являясь знамением времени – порождает «очуждающий» (Б. Брехт) взгляд на вещи. Человек обнаруживает себя в особом состоянии субъект-объектного отношения, восприятие которого, однако, как бы «выключается» с целью выполнения функции. Из такой самообъективации, в частности, вытекает возможность повышения болевого порога. Дистанцированная установка закрепляется в героическом жесте, так что «служит самоанестезией и иммунизацией против страдания, причем как собственного, так и чужого»[47].
Смена оптики во второй версии «Сердца искателя приключений» (1938) представляет собой вариацию «героического реализма», который теперь сменяется установкой солдата, оставленного «на потерянном посту». Эта шпенглерианская метафора начинает играть у Юнгера ключевую роль, становясь «базовой моделью индивидуального поведения перед лицом внешней угрозы»[48]. По сути, установку «потерянного поста» определяет созерцательная дистанция по отношению ко всем текущим общественным процессам, для которой характерен разворот в сторону метафизических вопросов. Она отбрасывает потребность в consolatio и вообще не предполагает, что боль можно уменьшить, а делает ставку на преображение боли, которая «возвышает нас в сферах иных, в истинном отечестве»[49]. Так, например, в записи из «Садов и дорог» («Камышовая хижина», 13 февраля 1940 года) читаем: «Мы должны вкусить ее в полной мере. Пользуясь в низших кругах жизни хаотическим произволом, она в соприкосновении с высоким и благородным бытием обретет гештальт. А утешение заключает ее в золотую клетку, или, говоря точнее: в некий алтарь, который обладает более высокой ценностью, чем все потери, какие может выстрадать человек за свою короткую жизнь»[50].
Десять лет спустя Юнгер будет говорить о «продуктивной силе боли», предлагая читателю эссе «Через линию» взгляд, который позволяет переосмыслить индивидуальное (а также общественное) отношение к катастрофам двух мировых войн и в особенности последней «немецкой катастрофе» (Ф. Майнеке). Пересекая линию «нулевого меридиана», одинокое сердце искателя приключений подвергается аннигиляции. Однако этот процесс имеет двойственный характер, который в оптике Юнгера обнаруживает сразу негативную и позитивную стороны. В конце концов, пройдя очищение огнем, испытав перерождение, одиночка узнает меру своей власти и получает шанс преодолеть нигилизм. «Катастрофы Второй мировой войны открыли многим (скажем прямо: широким массам) их нищету, каковой они раньше не осознавали. В этом – продуктивная сила боли, а при первых признаках исцеления требуются особая забота и бережное отношение»[51].
Trans lineam и/или de linea?
Свою дискуссию (Auseinandersetzung) с Хайдеггером Юнгер однажды назвал «эпохальным событием» (epochales Ereignis)[52]. Если быть точным, то полноценный диалог в буквальном смысле слова начался только после Второй мировой войны в конце 1940-х годов. Первый разговор между Хайдеггером и Юнгером состоялся на прогулке до Штюбенвазен (Шварцвальд) 17 сентября 1948 года. В 1950-х годах этот диалог наиболее полно отразился в двух текстах, а именно: в посвященном 60-летию Хайдеггера эссе Юнгера «Через линию»[53] и в «симметричном» ответе Хайдеггера, опубликованном спустя пять лет в сборнике к 60-летию Эрнста Юнгера и позднее включенном в книгу «Wegmarken» («Путевые знаки») под новым названием «К вопросу о бытии»[54]. Также сюда следует отнести поздравительное письмо Хайдеггеру по случаю его 80-летия (от 26 сентября 1969 года) и последующие письма Хайдеггера Юнгеру от 7 ноября 1969 года и Юнгера Хайдеггеру от 29 декабря 1969 года[55]. Участие обоих авторов в интеллектуальной жизни первых послевоенных десятилетий в Германии было, несомненно, велико. Как велики были и те проблемы, о которых они размышляли. При всем том «эпохальный» смысл такого общения ускользает, если ограничиваться лишь влиянием этого диалога на эпоху, в которую он состоялся. Речь скорее идет о том, что это событие – в той мере, в какой оно состоялось – по существу принадлежит эпохе, став важным событием в жизни следующего интеллектуального поколения, чей формационный период (как раз случай Блюменберга, 1920–1996) пришелся на период между двух мировых войн.
По мнению издателя переписки и последнего фрайбургского философа Гюнтера Фигаля (1949–2024), сравнительное чтение обоих писем способно показать, сколь радикально различными могут быть позиции авторов в отношении технического характера современности, принимая во внимание то, что они находятся в одном горизонте мысли[56]. В первую очередь единство этого горизонта обусловлено тем, что 1) спор вращается не вокруг строгого понятия, а метафоры линии, или черты, и 2) философ принимает введенный писателем образ, обсуждая не столько сам его статус, сколько способ отношения к нему. По двум этим причинам мы обозначаем эти позиции как «trans lineam» (Юнгер) и «de linea» (Хайдеггер).
Метафора линии обозначает острейшую проблему современности, как ее видели оба автора, – опыт нигилизма и возможность его преодоления. Исходная точка Юнгера коренится в вопросе: «Как человеку устоять перед уничтожением в нигилистическом водовороте»[57]. Иными словами, Юнгер размышляет над вопросом, как сохранить свободу в тотальном техническом мире, стоящем под знаком движения нигилизма. В этом смысле автор эссе «Через линию» во многом отходит от той позиции, которую занимал автор «Рабочего». Собственное сочинение
