«Жизнь бога и божественное познавание <…> можно, конечно, провозгласить некоторой игрой любви с самой собой; однако эта идея опускается до назидательности и даже до пошлости, если при этом недостает серьезности, страдания, терпения и работы негативного»[39]. Не пустая самореференция, не чистое тождество с самим собой, но самосовпадение, обретенное через утрату себя и нехватку, – вот что определяет истинное бытие! Однако в то же время нельзя не заметить пропасть, отделяющую такую как бы эластичную негативность от зарубцевавшейся ткани пережитого опыта недостатка, безвыходного бессилия, хронической боли.
Негативность указывает на характерное отношение мысли к себе самой. В терминах Гегеля это звучало бы так: тождество, составляющее субстанциальную черту негативности, есть отношение к себе, а именно негативное отношение к себе, то есть отношение к себе, опосредованное отрицанием самого себя. Стало быть, негативность – это не только некое определение содержания, которое таким образом относится к себе. Всё сущее как раз и есть само это негативное единство. Это противоречие, но оно разрешается в некоем основании, содержащем в себе противоположные определения и являющемся их субъектом. «Ничто» противоречия состоит в том, что отдельные вещи в силу их отношения друг к другу относятся к себе негативно. Негативность как отношение к себе образует противоречие и одновременно является его разрешением.
Негативное, как поясняет Кристоф Асмут, проявляется «в процессуальности, а именно в движении от себя через иное обратно к себе – как боль, как боль живого»[40]. Без боли и работы негативного восторжествовали бы пресность и скука чисто тождественного с собой всеобщего. Напротив, бесконечная боль во всеуслышание заявляет о себе в сознании живого человека, будучи выражением раздвоенности, которая в перспективе Абсолюта есть само-раздвоение.
В третьей части «Лекций по философии религии» Гегель говорит: «Человек сознает, что он внутри, в самой глубине своей есть противоречие; таким образом, это сознание есть бесконечная боль о себе самом. Но эта боль существует только по отношению к некоему долженствованию, к чему-то утвердительному. То, что не является уже в себе утвердительным, уже не имеет никакого противоречия, никакой боли: боль есть именно отрицательность в утвердительном, она есть боль о том, что утвердительное в самом себе есть себе противоречащее, поврежденное»[41]. В сознании ничтожности или абсолютного отрицания уже присутствует их отрицание, их «снятие». Таким образом, боль становится главной чертой конечного человека, чья задача – познать себя и в этом самопознании распознать свою высшую действительность. Следовательно, сознание бесконечного порождает боль о конечной экзистенции.
В своей статье для юбилейного сборника к 60-летию Эрнста Юнгера Мартин Хайдеггер указывает на некую проблемную взаимосвязь, обнаруженную им еще в 1930-е годы в результате чтения и интерпретации эссе Юнгера «Тотальная мобилизация» и «Рабочий». Речь идет ни много ни мало как о метафизическом характере модерна, определяемом взаимоотношением между «работой» и «болью».
«Здесь было бы уместно обратиться к Вашему эссе „О боли“, – писал Хайдеггер в своем „ответе“ на эссе Юнгера „О линии“, – и выявить внутреннюю взаимосвязь между „работой“ и „болью“. Эта взаимосвязь указывает на метафизические отношения, которые открываются Вам с метафизической позиции Вашего труда „Рабочий“. Чтобы отчетливее обрисовать эти отношения, которые лежат в основании связи „работы“ и „боли“, потребовалось бы ни много ни мало осмыслить основную линию метафизики Гегеля, соединяющую „Феноменологию духа“ с „Наукой логики“. Этой основной линией является „абсолютная негативность“ как „бесконечная сила“ действительности, то есть „существующего понятия“. В той же самой (но не одинаковой) принадлежности к отрицанию отрицания работа и боль обнаруживают свое сокровенное метафизическое родство»[42]. В самом деле, эта связь для Гегеля существенна, особенно когда он делает предположение, что божественная жизнь и божественное познание могут быть поняты как род «любовной игры с самим собой». Но опять же, в таком случае эта идея «опускается до назидательности и даже до пошлости, если при этом недостает серьезности, страдания, терпения и работы негативного».
Согласно хайдеггеровской интерпретации, в «Рабочем» Юнгера в известном смысле подходит к своему концу история европейской метафизики: она завершается современной техникой, через которую гештальт Рабочего мобилизует мир, то есть превращает его в ресурс для бесконечного активизма. Гегель, а вслед за ним Ницше вскрывают метафизическую динамику нигилизма – ту самую «работу негативного». Ведь для Юнгера как наследника Ницше работа образует основную черту сущего как воли-к-власти. Но боль как-то иначе осуществляет свое «отрицание отрицания»? Возможно, она родственна «работе» потому, что служит «пробным камнем», то есть определяет пробу нового антропологического типа, самоутверждающегося «в эпоху масс и машин»? Или потому, что в ней запускается механизм своего рода компенсации утраты чего-то настоящего, восстановления после повреждения? Или же она открывает ворота для чего-то иного, что не позволяет себя редуцировать к единственной форме легитимации через гештальт Рабочего (читай: эффективный труд), а именно через «трансцендирование» к некой «трансценденции» и «превосходству» уже не-человеческого, а божественного рода? Гегель со своей системой остается в сфере метафизики присутствия и тотальности – можно сказать, он еще мало знает о трансгрессии боли. Ницше знает больше. «Гегель, оставаясь верным идущей из Античности метафизической традиции, отдает приоритет присутствию и тождеству, рассматривая становление и различие лишь в качестве моментов, движение которых неизбежно приводит к тотальности присутствия. Ницше, напротив, утверждает становление и дифференциацию, полагая всякое устойчивое и завершенное существование в качестве чистого симулякра, в качестве платформы для еще большей дифференциации и децентрации. У Гегеля снимающее себя налично-данное есть момент самосознания или духа как присутствия более высокого уровня, нежели простая определенность как единственное истинное присутствие, подлинное бытие. У Ницше налично-данное – симулякр воли к власти как нивелирования любого присутствия и раскрытия становления, избытка и растраты, трансгрессии. Становление как момент тождества и тождество как момент становления – как будто учения Гегеля и Ницше находятся по разную сторону зеркала»[43]. Хайдеггер в «Черных тетрадях» приходит к пониманию того, что только через боль – через претерпевание и ожидание (Austragen und Warten) – можно прийти к «новому мышлению», только через боль подготавливается «новая мировая эпоха поворота к истине бытия»[44]. Безусловно, к размышлениям о метафизической соотнесенности «работы» и «боли» Хайдеггера подтолкнуло чтение работ Юнгера 1930-х годов, благодаря которым он обратил внимание на всеохватный процесс технизации мира и принялся осмыслять его в контексте истории западноевропейского мышления. Однако одним диалогом между писателем и философом эта коллизия, конечно же, не исчерпывается. Юнгер и Хайдеггер принадлежали к одному интеллектуальному поколению, представители которого разделяли общее пространство опыта, наблюдали – зачастую сходным образом – политические и культурные трансформации своей страны, испытывали надежды и утраты, улавливали настроения времени и выражали их в философском дискурсе и художественных образах. Так Хайдеггер предложил мышление «другого начала», а Юнгер
