для него – это «попытка пострадавшего от землетрясения человека вновь найти надежную опору»[58]. Само собой напрашивается продолжение излюбленного юнгеровского образа «сейсмографа»: сейсмограф, пострадавший от землетрясения!
В первой редакции к эссе прилагался краткий обзор, разделенный на три части: 1) прогноз, 2) диагноз и 3) терапия[59]. Таким образом, здесь сохраняет свою актуальность «врачебный» подход к проблеме нигилизма, пусть даже Юнгер отмежевывает нигилизм от болезни, зла и хаоса. Речь, правда, идет не о каком-то частном исцелении, но об исцелении как возвращении, восстановлении целого, то есть спасении (Heil) от беды (Unheil) нигилизма, который уже распространился на всю планету. Описывая характер нигилизма, Юнгер, так же как и Хайдеггер в «Европейском нигилизме»[60], с первых страниц обращается к Достоевскому и Ницше. Устанавливая далее необходимость предварительных замечаний диагностического характера, он говорит: «Пожалуй, от удачного определения нигилизма можно ожидать того же, что и от выявления ракового возбудителя. Оно не означало бы полного исцеления, но стало бы его предпосылкой – насколько люди вообще способны этому содействовать»[61]. Стараясь на свой страх и риск дать дефиницию нигилизму, человек участвует в деле исцеления, хотя и не может служить его причиной. Ведь в случае нигилизма «речь идет о процессе, далеко выходящем за пределы истории»[62]!
Если в 1932 году Юнгер связывал завершение «тотальной мобилизации» с установлением и упрочением новой иерархии Рабочего, первые признаки которой он усматривал, в частности, в политике и культуре Веймарской республики, плановой экономике Советской России и в планетарном развитии средств коммуникации, то теперь, после Второй мировой войны, роль организующего принципа мировой истории парадоксальным образом берет на себя абсолютный динамизм, absolutum движения. Господство динамического принципа обусловлено тем, что нигилизм приобретает черты стиля, то есть законченности и порядка. Юнгеру остается только подтвердить диагноз, поставленный в «Рабочем»: непостоянство форм действительности, их провизорный характер напоминает ему большую мастерскую (Werkstättenlandschaft)[63], однако теперь он видит, что «нигилизм в самом деле способен гармонировать с комплексными системами порядка»[64]. Юнгер говорит о том, что при достижении «нужной степени пустоты» Рабочий как функционер технического мира начинает ее организовывать, доводя опустошение до предела. «…порядок не просто приемлем для нигилизма, но образует его стиль»[65]. Более того, хаотическое, как один из эпифеноменов нигилизма, мешает самому нигилизму достичь собственной сущности. В динамическом мире, редуцированном до чистой функциональности, наряду с опьянением «царят трезвость, гигиена и строгий порядок»[66]. В сущности, к этому диагнозу Юнгер подошел очень близко еще в 1934 году, когда в эссе «О боли» констатировал: «…Мы находимся в последней и причем чрезвычайно примечательной фазе нигилизма, которую знаменует то, что новые порядки уже продвинулись далеко вперед, а соответствующие этим порядкам ценности еще не стали видимы»[67]. Еще тогда он поставил знак равенства между современной техникой и нигилизмом, хотя вместе с тем надеялся, что в ходе технической революции выкристаллизуется новая действительность.
Диагноз 1950 года подхватывает описания пятнадцатилетней давности: «…всюду в мире правит <…> ускорение, упрощение, возведение в степень и устремленность к неведомым целям»[68]. Правда, к нему добавляется утверждение: «Впервые мы наблюдаем нигилизм как стиль»[69]. Узнавание нигилизма в этом его качестве влечет за собой необходимость поиска альтернативы. Единичный человек (der Einzelne) на «потерянном посту» пытается обрести свободу в мире, где нигилизм не только достиг господства, но и стал «нормальным состоянием» (Normalzustand)[70]. Поиск свободы означает для него не что иное, как «осмысление»: «Тот факт, что подобное осмысление уже стало возможным, сам по себе есть признак лучшей, более ясной погоды, обзора, открывающегося за пределами навязываемых нам представлений»[71].
Как происходит эта смена перспективы, смена аспекта, собственно, и призван пояснить образ «пересечения линии» (Überquerung der Linie), а именно линии нигилизма. Показательно, что «пересечение линии» трактуется Юнгером в духе первой редакции «Сердца» как «переход нулевой точки» (die Passage des Nullpunkts), подразумевающий некое чудесное превращение (Umschlag). Нигилизм как процесс максимальной редукции рассматривается уже не в перспективе прогресса/регресса, а в аспекте «движения к нулевой точке»[72]. Иными словами, пересечение линии выводит из «нормального состояния» нигилизма. Правда, здесь необходимо сделать важное уточнение. Ясно, что нигилизм не может достигнуть полноты, исполненности, ибо в сущности своей бесплоден. По той же причине он не способен обернуться осмысленностью мира, ибо как раз предполагает отсутствие всяких целей и ценностей. Таким образом, пересечение линии, которое тождественно преодолению нигилизма, означает для единичного человека, отважившегося на осмысление (читай: свободу), то, что сам мир вдруг начинает выглядеть иначе. Рождается новый опыт мира, новое понимание мира[73].
Другим ключевым образом настоящего эссе является образ огня, который связывается с действием очищения и возрождения. «Подобно саламандре дух движется сквозь огненный мир и наблюдает разные фигуры. То он видит формы, как бы сложенные на старый манер: они не устоят перед пламенем, даже если бы находились в Тибете. То перед ним открывается черта, где плавятся все ценности, а на их место приходит боль. Затем он узревает едва обозначенные контуры. Чтобы их разглядеть, требуется острое зрение: это ростки или точки кристаллизации»[74]. В этой цитате мы встречаемся с уже знакомым нам понятием боли. Поскольку это одно из немногих слов, выделенных курсивом, легко предположить, что именно боли отводится особое место в новом опыте мира.
«Катастрофы Второй мировой войны открыли многим (скажем прямо: широким массам) их нищету, каковой они раньше не осознавали. В этом – продуктивная сила боли…»[75]. Боль означает уже не гегелевское «отрицание отрицания», а непосредственно актуализацию опыта ничто. Так Юнгер приближается к пониманию преодоления нигилизма в смысле Verwindung (не в смысле Überwindung или Aufhebung): необходимо увидеть позитивное значение утраты, выдержать стояние перед пропастью ничто, заведомо отказываясь от попыток заполнить ее неким смыслом. Собственно, преодолеть нигилизм – значит увидеть пропасть и вынести это видение. С опытом ничто Юнгер непосредственно связывает и опыт свободы, в котором к человеку поворачивается само бытие. Мгновение, в которое пересекается линия, приносит с собой «новое обращение (поворот) бытия» (eine neue Zuwendung des Seins), и тем самым начинает проблескивать то, что есть на самом деле (was wirklich ist).
Для обозначения пространства свободы Юнгер выбирает поэтический образ «дикой глуши» (die Wildnis)[76]. «Дикая глушь» в противоположность пустыне поэтически отсылает к еще не размеченной, не упорядоченной человеком земле. «Но свобода не обитает в пустоте – напротив, она живет в неупорядоченном и неразделенном, в тех областях, что хотя и поддаются организации, но к самой организации не принадлежат»[77]. Неизмеренное пространство «глуши» (das Unvermessene) прямо связывается Юнгером с хайдеггеровским образом
