дает опыт осмысления технической действительности
как технической действительности.
Теперь пора задать главный вопрос: почему для Хайдеггера так важен опыт Юнгера, схваченный во фразе: «Мгновение, в которое пересекается линия, приносит с собой новое обращение бытия (eine neue Zuwendung des Seins), и тем самым начинает проблескивать то, что есть на самом деле (was wirklich ist)»? Здесь мы опять-таки сталкиваемся с двойственностью хайдеггеровской интерпретации[94]. Любая метафизическая концепция отсылает, по Хайдеггеру, к тому, что именуется им «просветом» (Lichtung), «событием» (Ereignis). Поэтому сущность современности не есть нечто изначальное, примордиальное; она обнаруживает себя в той мере, в какой являет «судьбу» или «судьбу бытия» (Geschick des Seins). «Новое обращение бытия» Хайдеггер понимает именно в этом смысле «судьбы бытия», отвергая «метафизический» ход мысли Юнгера. «Вопрос о сущности бытия отпадает, если его задавать на языке метафизики, потому что метафизическое представление препятствует тому, чтобы продумывать вопрос о сущности бытия»[95]. Тем самым юнгеровская фраза как бы переворачивается и оказывается всё еще связанной с субъективизмом и антропологизмом Нового времени. Для Хайдеггера же «поворот» никогда не может зависеть от деятельности человека: «Прежде всего я хотел бы спросить, не подготавливает ли, наоборот, новый поворот бытия момент для пересечения линии»[96]. Не пересечение линии оказывается условием и причиной, но само бытие как событие, над которым человек не властен, открывает человеку возможность преодоления нигилизма. Пересечение линии, которое совершается перед лицом ничто, не может быть «простым маршем человека»[97]. Спасение не индуцируется человеком, но оно не происходит и помимо человека.
Проблески надежды
Эссе «Через линию» было помещено автором в седьмом томе его Собрания сочинений («Размышления об эпохе») после трактатов «О боли» и «Мир» и перед трактатами «Уход в Лес»[98], «Гордиев узел» и «Мировое государство». Тем самым эти сочинения, по замыслу автора, должны создавать единый герменевтический контекст, который не стоит игнорировать, поскольку в нем содержатся хотя и ситуативно обусловленные, но всё же верные подсказки.
Отличительной чертой этих сочинений по сравнению с «Тотальной мобилизацией» и «Рабочим» является менее категоричный характер высказываний. Если раньше Юнгер решительно утверждал наступление эры Рабочего, которая приходит на смену «бюргерской эпохе», то теперь он старается воздерживаться от «скороспелых суждений», которые едва ли позволят прояснить «истинные причины нашего положения». Скорее он считывает знаки, предугадывает тенденции и выражает осторожные надежды.
«Надежда» – действительно еще одно ключевое слово эссе помимо «боли». Автор трижды касается этой темы: один раз – в политическом, второй раз – в нравственном и третий раз – в духовном смысле. В 14-й главке о «первом проблеске надежды» говорится в связи с наметившимся переходом от национальных государств к «мировому государству». Параллельно этому процессу крепнет уверенность: когда на кону судьба всей планеты, печальный сценарий Третьей мировой войны мог бы быть исключен благодаря некой Третьей силе, «на роль которой подходит объединенная Европа»[99]. Несмотря на известное предсказание Токвиля о будущем соперничестве двух великих держав – России и Америки, в тот исторический момент Юнгер был убежден, что Европе удастся удержать самостоятельность между этими полюсами мировой истории. Поэтому в трактате «Мир»[100], первой опубликованной после войны книге, он предполагает, что Европе потребовался бы «новый Лафайет», который взял бы на себя роль эксперта по конституционному устройству нового сообщества государств. Очевидно, что Юнгер, как и некоторые другие представители его интеллектуального поколения (как Александр Кожев во Франции), не хотели оставаться в стороне от проектов будущей (единой) Европы и прямо или косвенно вносили вклад в их разработку, даже невзирая на диаметральную противоположность военно-политических условий своего существования. Отправляясь от Гегеля, Кожев утверждал, что «универсальное и однородное государство» стало бы последним этапом человеческой истории. В поздних эссе «У стены времени» и «Мировое государство» Юнгер также максимально приблизился к идее «постистории», но, так сказать, с другой, недиалектической стороны. Он развивает мысли об астрологии, призванные обратить внимание на возможность превосходящего науку истолкования жизни. Опираясь на различение «мировой истории» и «истории Земли», Юнгер задается вопросом о том, можно ли считать «техническую революцию» XX века началом новой исторической эпохи, а сопутствующие ей изменения – признаками более масштабного, долговременного перелома. Как и в эссе «Через линию», он предлагает опереться на опыт утраты, который доступен лишь единичному человеку, лишенному иллюзий. Взгляд с позиции истории Земли мог бы предложить такому человеку новую точку опоры и задать рамку для ориентации. Эссе «Мировое государство» заканчивается изображением оптимистической картины: «Когда-то государство на Земле было исключением <…>, и армии были излишни <…>. Так же должно произойти и тогда, когда государство в финале станет чем-то единственным в своем роде. Тогда человеческий организм сможет проявить свою подлинную человечность, свободную от организационного насилия»[101].
Стать тайным архитектором французской экономической и европейской политики Кожеву позволил статус высокопоставленного чиновника. Юнгер же, несмотря на свою близость к консервативным кругам ранней Федеративной Республики, воздерживался от участия в обсуждении роли и места руинированной страны в международной жизни. В письме Хайдеггеру от 25 июня 1949 года из Равенсбурга (французская зона оккупации), куда он переехал из Кирхорста (британская зона оккупации), он признавался: «В течение последних лет мне стало совершенно ясно, что молчание – самое сильное оружие, при условии, что за ним что-то скрывается и что ради этого стоит молчать»[102]. В письме Хайдеггера к Ясперсу от 12 августа 1949 года мы встречаем развитие той же мысли: «<…> я вспомнил слова Ницше, которые Вы, конечно, знаете: „Сотня глубоких одиночеств в совокупности образует город Венецию – это его очарование. Картина для людей будущего“. То, что подразумевает Ницше, лежит вне альтернативы коммуникации и не-коммуникации»[103]. Юнгер и Хайдеггер со всей серьезностью отнеслись к этому «глубокому одиночеству» и предпочли публичности «эзотерическую коммуникацию».
Второй раз, в 18-й главке, Юнгер прямо указывает на поражение Германии в войне и призывает извлечь из него нравственное преимущество. Юнгер сознательно обходит так называемую проблему вины в послевоенных дискуссиях германских историков и философов, оставаясь внутри своей мысли о пагубности нигилистического активизма, который блокирует возможность «пересечения линии». Выбывая из активной деятельности, человек освобождается от бремени вины за ее потенциальные негативные последствия. То же касается и государства. Это создает уникальную почву для формирования опережающего, более глубокого правосознания, недоступного тем, кто погружен в заботы по устроению западногерманского политического бытия в рамках либеральной идеологии и занят «проработкой прошлого».
Для преодоления нигилистической мироустановки этой, равно как и любой другой идеологии, недостаточно. Эта же мысль проводится и в трактате «Мир»: «Мы достигли той точки, когда от человека требуется пусть не вера, но по крайне мере благочестие, стремление жить по правде». Поэтому мир
