Эрнст Юнгер
Через линию
Перевод и послесловие Александр Михайловский
© 1950, 1951 – Klett-Cotta – J. G. Cotta'sche Buchhandlung
Nachfolger GmbH, gegr. 1659, Stuttgart
© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026
1
В Предисловии к «Воле к власти» Ницше называет себя «первым законченным нигилистом Европы, уже пережившим в себе сам нигилизм до конца, оставившим его позади, внизу, вне себя».
Вслед за этим он замечает, что в его работе уже заявляет о себе некое встречное движение, которое «когда-то в будущем» придет на смену тому самому завершенному нигилизму, пусть даже он служит для него необходимой предпосылкой.
Несмотря на то, что с момента рождения этих мыслей прошло более шестидесяти лет, они до сих пор волнуют нас как слова, говорящие о нашей судьбе. За истекшее время они наполнились содержанием, живой жизнью, поступками и болью. Приключение духа подтвердилось и повторилось в действительности.
Когда мы из нашего нынешнего положения оглядываемся назад, то в этом высказывании словно проступает оптимизм, отсутствующий у позднейших наблюдателей. То есть нигилизм видится не как конец, а скорее как фаза некоего всеобъемлющего духовного процесса – фаза, которую преодолевает и перерабатывает внутри себя не только культура в ходе своего исторического развития, но и единичный человек в своей личной экзистенции: рана затягивается, остается рубец.
Благоприятный прогноз, стало быть, не разделяется позднейшими наблюдателями. Вблизи удобно разглядывать детали, но вся громада так не видна. К тому же на пике развертывания активного нигилизма взором завладевают поверхностные явления упадка, а место здравого размышления занимают рисуемые страхом картины. Всеми овладевают огонь, террор, страсти, пусть лишь на короткий срок. Однако к прозрению в суть происходящего дух, зажатый катастрофой в тиски, оказывается неспособен; да и утешения от него мало. Видя, как рушатся дворцы Илиона, мог бы троянец узнать, что Эней воздвигнет новое царство? По ту и по эту сторону катастроф можно обращаться к грядущему, размышлять о путях к нему – но в их водоворотах всё же безраздельно правит настоящее.
2
Двадцатью годами ранее Достоевский закончил рукопись романа «Раскольников», который увидел свет в 1886 году в «Русском вестнике»[1]. По праву это творение уже давно считается другим великим источником знания о нигилизме. Объект рассмотрения здесь точно такой же, как и в «Воле к власти», но перспектива наблюдения отлична. Немец фокусируется на духовно-конструктивном измерении, и для его взгляда характерно чувство отваги, возвышенного приключения. Русского же занимают прежде всего моральные и теологические аспекты. Ницше упоминает его между делом: вероятно, он был знаком лишь с отдельными фрагментами его произведений, которые привлекали его главным образом своим психологическим мастерством, то есть ремесленной стороной письма.
Обоих авторов не раз и по разным поводам сопоставляли с Наполеоном. Наиболее основательно такое сравнение было проведено в одной специальной работе Вальтера Шубарта[2]. Это сопоставление напрашивается само собой, поскольку как в «Воле к власти», так и в «Раскольникове» отсылка к Наполеону играет значительную роль. Великий индивидуум, освободившийся от последних оков XVIII века, предстает в одном случае своей светлой, а в другом – своей темной стороной: у одного автора в упоении новой, свободно изливающейся властью, у другого – в страдании, неразрывно связанном с этой властью. Оба подхода дополняют друг друга, подобно позитиву и негативу, создавая целостное представление о духовной реальности.
Прогнозы обоих авторов согласуются, и это можно счесть добрым знаком. У Достоевского прогноз тоже оптимистичен: он не рассматривает нигилизм как последнюю, смертоносную фазу. Напротив, он считает его исцелимым, причем исцелимым через страдание. Судьба Раскольникова служит прообразом для великого преображения, в котором участвуют миллионы. Здесь также создается впечатление, что нигилизм понимается как необходимая фаза в движении, направленном к определенным целям.
3
До каких же пределов дошло это движение теперь? Такой вопрос неизбежно задают все, кого интересует наше положение; он возникает во всех беседах и внутренних монологах об образе будущего. Правда, единства по поводу ответа, каким бы образом его ни формулировали и какими бы доводами ни подкрепляли, никогда не достичь. Причина в том, что зависеть он будет не столько от фактических обстоятельств, сколько от общего жизненного настроя и жизненных перспектив. В свою очередь, это делает его показательным в ином, более серьезном отношении.
Оптимизм, равно как и пессимизм, в ответе на этот вопрос прибегает к самым изощренным доказательствам, но на них не основывается. Речь идет просто о разных уровнях: оптимизму убедительность придает глубина, а доказательству – ясность. Оптимизм способен достигать тех пластов, где будущее дремлет и созревает. В таком случае он предстает как некое знание, проникающее глубже власти фактов – более того, способное само создавать факты. Его центр тяжести лежит скорее в характере, нежели в мире. Такой основательный оптимизм ценен уже сам по себе, ибо его носителя неизбежно воодушевляют воля, надежда и сама перспектива устоять перед изменчивостью истории и ее опасностями. Это дорогого стоит.
4
Оптимизму этому противостоит не пессимизм – нет. Катастрофа окружена пессимистическими – особенно культур-пессимистическими – течениями. Пессимизм может, как у Буркхардта, проявляться в отвращении перед грядущим – тогда отводят взгляд к более прекрасным, пусть и ушедшим в прошлое картинам. Бывают и повороты к оптимизму, как, например, у Бернаноса – свет вспыхивает ярче, когда стало совсем темно. Сама абсолютная мощь врага говорит против него. Наконец, существует пессимизм, который фиксирует снижение общего уровня и всё-таки допускает величие на новой ступени, воздавая должное стойкости, удержанию потерянных позиций[3]. В этом – заслуга Шпенглера.
Противоположностью оптимизма является скорее пораженчество, распространенное сегодня чрезвычайно. Оно не оставляет ресурсов для противостояния грядущему – ни ценностей, ни внутренней силы. В таком настроении паника не встречает сопротивления; она распространяется словно вихрь. Злоба врага, жуткость средств как будто растут по мере истощения человека. И в конце концов стихия террора охватывает его со всех сторон. В таком положении слух о ширящемся нигилизме подтачивает его, приближая неминуемую гибель. Страх съедает душу и не может насытиться, ужас растет: отныне всегда есть охотник и есть жертва.
«Ну, что слышно о новых злодействах Олоферна?» – такую реплику произносит в «Юдифи» Хеббеля один горожанин, приветствуя другого. В пьесе удивительно точно схвачена атмосфера нигилистической молвы, что прилепляется к устрашающим фигурам вроде Навуходоносора с их приемами. Об Олоферне сказано, что тот считает
