dinamiteros[16] или отряд «Мертвая голова». Он будет больше походить на собрание врачей, инженеров или хозяйственных чиновников, обсуждающих профильные вопросы. Такая оптика позволит сделать любопытные наблюдения, но никаких симптомов болезни точно не выявит.
Разумеется, болезнь тоже прогрессирует. Достаточно указать на несметное число врачей. Существует нигилистическая медицина, отличительная черта которой – не желание исцелять, а преследование каких-то иных целей, и эта школа расширяет свое влияние. Ей соответствует пациент, который стремится сохранить свою болезнь. С другой стороны, можно говорить об особом виде здоровья, вписывающемся в круг нигилистических явлений, – о некой пропагандистской бодрости, создающей впечатление полной физической безупречности. Ее можно наблюдать среди привилегированных классов, а также в периоды экономического подъема, связанные с комфортом.
Ницше прав в том, что нигилизм – это нормальное состояние, и лишь при сравнении с утратившими или еще не обретшими силу ценностями он становится патологией. Будучи нормальным состоянием, он специфическим образом объединяет здоровое и больное. В другом месте Ницше использует образ оттепели[17]: там, где во время его молодости еще можно было пройти, скоро не сможет никто. Образ точен; нигилизм в своей разрушительной, заряженной будущим ярости подобен фёну, нисходящему с гор. Таким же образом он воздействует и на системы: одни парализует, другие пробуждает к бодрости духа и тела. Известно, что в некоторых странах преступления, совершенные в период фёна, считаются менее тяжкими.
10
Сказанное подводит нас к третьему различию, а именно к различию между нигилизмом и злом. В нем не обязательно должно проявляться зло – в особенности когда речь идет о состоянии безопасности. А вот там, где разворачиваются катастрофические события, оно будет сближаться с хаотическим началом. В таких случаях оно возникает как сопутствующее обстоятельство, подобно тому, как это бывает при пожаре в театре или кораблекрушении.
С другой стороны, замысел и программы нигилистических действий могут отличаться благими намерениями и филантропией. Нередко они возникают в качестве ответной реакции на первые беспорядки – они руководствуются идеей спасения, но тем не менее только усугубляют их и ускоряют запущенные процессы. Это приводит к тому, что на больших отрезках правое и неправое сливаются почти до неразличимости, причем для действующего даже в большей мере, чем для страдающего.
Даже в великих злодеяниях зло редко выступает в качестве побудительного мотива; разве что появится некий злодей, использующий нигилистический процесс в своих целях. Подобные натуры скорее создают структурный хаос. Эмоционально они безразличны. Видеть опасность в людях с криминальным прошлым нормально; гораздо большую тревогу вселяет то, что таким типам, как уличный прохожий или оператор за окошком, свойственно впадать в моральный автоматизм. Это указывает на резкий климатический обвал. Когда погода улучшается, те же самые личности мирно возвращаются на свои привычные места. Нигилист – не преступник в традиционном смысле слова, ибо для такого отождествления еще должна существовать действующая система порядка. Но по той же причине и преступление не играет для него такой роли: оно перемещается из морального контекста в автоматический. Там, где нигилизм становится нормальным состоянием, единичному человеку остается лишь выбор между разновидностями неправедного. Однако не стоит ожидать найти руководящие ценности в тех областях, которые пока еще не вовлечены в процесс уничтожения. Новая волна поднимется из самых глубин.
Если бы мы могли назвать нигилизм разновидностью зла, то диагноз выглядел бы более благоприятно. Против зла существуют проверенные средства. Гораздо тревожнее то самое слияние, полное стирание границ между добром и злом, которое часто ускользает даже от самого проницательного взора.
11
Пусть высшая надежда этой эпохи останется нетронутой. Если верно слово Гёльдерлина, то спасительное должно мощно возрастать[18]. В его первых лучах померкнет всё бессмысленное.
Здесь же нас больше занимают последствия поворота, уже начавшегося незаметно для масс. Здесь, быть может, обнаружатся ориентиры для практических шагов среди нигилистических течений. Речь, таким образом, идет об описании симптомов, а не причин.
Среди этих симптомов сразу же бросается в глаза главная примета, которую можно обозначить как редукцию. Нигилистический мир по своей сути есть мир редуцированный и продолжающий редуцироваться, что закономерно соответствует движению к нулевой точке. Господствующее в нем базовое чувство – это чувство редукции и редуцируемости. Романтизм здесь уже бессилен, он производит лишь эхо утраченной действительности. Изобилие иссякает; человек ощущает себя эксплуатируемым в самых разных – не только экономических – отношениях.
Редукция может быть пространственной, духовной, душевной; она может затрагивать прекрасное, доброе, истинное, хозяйство, здоровье, политику – только итогом всегда окажется убыль. Этим не исключается, что на длительных отрезках она может сочетаться с развертыванием власти и высокой эффективностью. Самый яркий пример – это упрощения в научных теориях. Жертвуя многомерностью, она сводит реальность к плоским проекциям. Результат один – цепочки умозаключений, как хорошо видно на примере дарвинизма. Для нигилистического мышления вообще характерна склонность сводить мир с его сложными и многообразными тенденциями к общему знаменателю. Такой прием производит ошеломляющий эффект – пусть даже на короткое время. Одни обучают ему других, ибо такая диалектика – лучший способ разобрать лишенного резервов противника на части. Но затем сам атакуемый перенимает эту методику. На этом зиждется интеллектуальная стремительность реакции. Применение этого инструмента на определенных этапах нигилистического процесса может стать неизбежным; по сути же оно остается знаком редукции.
12
К числу этих знамений также относится исчезновение чудесного, ведь вместе с ним улетучиваются не только формы почитания, но и удивление как начало познания. Обычное для состояния нигилизма «восхищение», «изумление» – это не более чем впечатление от цифры в мире пространства и чисел. Куда бы мы ни взглянули, отовсюду на нас будет смотреть «непостижимое» – оно соответствует точной науке, в конечном счете сведенной к чистому искусству измерения. Головокружение перед космической бездной есть нигилистический аспект. И хотя оно может перерастать в чувство возвышенного, как в «Эврике» Э. А. По, его всё-таки будет сопровождать специфическая боязнь Ничто.
Еще Леон Блуа связывал возрастание скорости движения с этим особым видом фобии. Изобретение всё более быстрых машин он объяснял желанием бегства – своего рода инстинктом, позволяющим человеку предчувствовать угрозы, от которых ему, возможно, даже придется срочно спасаться, перебираясь с континента на континент. Будем считать это обратной стороной или темным двойником воли к власти; оно похоже на ощущение пустоты, возникающее перед тайфуном. В каждом ускорении движения совершается редукция. Подобно тому как в природе истощаются богатые месторождения и пласты, так и покой подвергается разработке и полностью преобразуется в движение.
Родственным знаком следует
