непосредственное соприкосновение с Ничто, однако тогда произойдет мгновенное уничтожение: человек будет словно испепелен искрой от Абсолюта. Такое встречается в описаниях у Мальро и Бернаноса, чаще всего в связи с внезапным самоубийством. Возникает некая убежденность в невозможности дальнейшего существования, и тогда уже бессмысленно продолжение сердцебиения, кровообращения, работы почек: они как часы, тикающие на руке трупа. В итоге кошмар разложения. Ставрогин предвидит его, удаляясь в свой швейцарский домик, где выбирает петлю. Он уже догадался об опасностях, с которыми связано стремление сохранить безопасность любой ценой.
Детали такой аннигиляции получают не просто литературное описание, а воплощаются в образах. Художник не только избирает своей темой разложение, но и отождествляет себя с ним. Оно проникает в его язык, в его краски. В этом отличие литературы чистого отвращения от натурализма, где, несмотря на всю безобразность предметов, всё еще царит оптимизм.
7
Чтобы составить представление о нигилизме, для начала потребуется отсеять явления, возникающие как бы в его окружении или его свите и потому нередко с ним смешиваемые. Именно они прежде всего и придают этому понятию полемический оттенок. Разделяются они на три обширные сферы: болезненного, злого и хаотического.
Начнем с третьей. Сегодня, ввиду большого приобретенного опыта, нам уже не составляет труда различать нигилистическое и хаотическое. Однако это различие важно, ибо между хаосом и Ничто существует выбор.
За прошедшее время выяснилось, что нигилизм вполне способен сочетаться с системами большого порядка, и это даже становится правилом, когда он активизируется и разворачивает свою власть. Порядок для него – благодатная почва; он перестраивает ее под свои цели. Единственное условие: порядок должен быть абстрактным, то есть рациональным. Сюда в первую очередь относится развитое государство с чиновничьим аппаратом, особенно на той стадии, когда опорные идеи, включая номос и этос, уже утрачены или пришли в упадок, даже если на поверхности они по-прежнему заметны как никогда. Из ценного от них остается лишь то, что подлежит актуализации, и в этих условиях начинает развиваться нечто вроде журналистской историографии.
Государство превращается в нигилистический объект, и с этим процессом, конечно, неразрывно связан наблюдаемый в больших городах феномен массовых партий, действующих одновременно рационально и страстно. В случае успеха они могут мимикрировать под государство вплоть до стирания границы между ними. Победившая в гражданской войне сила создает органы, имитирующие государственные, что приводит либо к инфильтрации, либо сопровождается образованием присосок, как у червей и моллюсков. В конечном итоге происходит сращение.
Нечто похожее можно наблюдать и на примере армий: чем больше угасает в них прежний номос (а это равнозначно традиции!), тем пригоднее становятся они для нигилистических операций. В той же пропорции усиливается чисто инструментальный, организационный характер, а значит – и возможность произвольного использования военной силы любым, в чьих руках оказываются рычаги управления.
Коль скоро армии всегда несут в себе консервативные элементы, их использование в качестве средства осуществления перемен приводит к замедлению трансформации. Но вот там, где они выступают как политический субъект (если их представляет генералитет), шансы на успех еще ниже, чем в случае массовых партий[7]. Склонность вовлекать в движение слишком много старых персонажей и ценностей подрывает нигилистическую стремительность действия. Для таких ситуаций можно сформулировать максиму: генерал должен либо превосходить всех, подобно Цезарю, либо уметь растворяться в логике событий.
Особенно податливым для любого рода преобразований и переподчинений оказывается технический порядок, хотя именно вследствие этого переподчинения он изменяет использующие его силы, превращая их в рабочих. Он предлагает идеальную пустоту, куда, как в контейнер, помещается любое содержание. То же самое относится и к связанным с ним структурам – объединениям, концернам, больничным кассам, профсоюзам и прочим. Все они ориентированы на голое функционирование, идеал которого видится в том, чтобы «нажать на кнопку» и «получить результат». Поэтому они способны мгновенно адаптироваться даже к якобы противоположным силам. (Еще ранний марксизм усматривал в развитии капиталистических трестов и монополий благоприятную историческую среду.) Так вот, по мере роста автоматизации армии обретают насекомоподобное совершенство. Они продолжают сражаться в условиях, поддержание которых старая военная наука сочла бы попросту преступлением. Тогда победитель собирает из них войска под новыми знаменами. Пусть их надежность невелика, зато принуждение становится настоящей наукой.
Точно так же и единичный человек делается тем более уязвим для произвола самых разных сил, чем больше встроено в него элементов порядка. Всем известны громкие процессы против чиновников, судей, генералов, учителей. Такова часть вечного революционного ритуала. Ведь нельзя превратить сословия в чистые функции и при этом ожидать, что они сохранят свой этос! Добродетель функционера – в его функционировании, и хорошо бы не питать на сей счет никаких иллюзий даже в спокойные времена.
Приведенных примеров достаточно для демонстрации парадокса: нигилизм в самом деле способен гармонировать с комплексными системами порядка – более того, для своей экспансии он прямо-таки в них нуждается. Хаос вырывается на поверхность лишь там, где одна из его конфигураций терпит крах. Но даже находясь внутри катастрофы, поражаешься тому, как долго элементы порядка сохраняют свою функциональность. Отсюда следует, что порядок не просто приемлем для нигилизма, но образует его стиль.
Таким образом, хаос – это в лучшем случае лишь следствие нигилизма, и даже не самое худшее. Решающее значение имеет то, сколько подлинной анархии скрыто в этом хаосе, а вместе с ней и стихийной плодородности. Последнюю следует искать в единичном человеке и в обществе, но только не на руинах государства! Афоризмы из «Заратустры», направленные против «государства-дракона»[8], и в особенности идея Вечного Возвращения ясно свидетельствуют: нигилизм у Ницше не проник в самую глубину. Анархист зачастую сохраняет связь с изобилием и добром, и в своих лучших проявлениях скорее напоминает «первого», нежели «последнего человека»[9]; нигилист же, придя к власти, сразу распознает в нем противника. Во время гражданской войны в Испании существовала анархистская группа, одинаково преследуемая и красными, и белыми[10].
Различие между хаосом и анархией можно определить по аналогии с разницей между беспорядком в необитаемом, с одной стороны, и в живом – с другой. Пустыня и девственный лес – вот их разновидности. В этом смысле хаос для нигилиста не обязателен: он мог бы прекрасно обходиться и без пустыни. Но еще меньше ему по душе анархия. Она нарушила бы строгий ход событий, которому подчинено его движение. То же относится и к опьянению. Даже там, где нигилизм проявляет свои самые жуткие черты – в местах массового уничтожения, – до самого конца царят трезвость, гигиена и строгий порядок.
8
Не менее осторожно следует относиться
