верхом милосердия, если сгорит лишь один город, покамест ему наточат меч и зажарят жаркое. «На наше счастье, валы и ворота лишены глаз. Они обрушились бы со страху, узрев весь этот ужас».
Это провоцирует хюбрис властителей. Для всех сил, любящих сеять ужас, нигилистическая молва служит мощнейшим орудием пропаганды. В равной степени это относится и к террору – как к тому, что обращен вовнутрь, так и к тому, что направлен вовне. Первый особенно заинтересован в провозглашении подавляющего превосходства общества над единичным человеком. Это превосходство должно иметь черты морального сознания: «Народ – всё, ты – ничто!» – и вместе с тем постоянно напоминать разуму о физической угрозе, как возможности в любой точке пространства и времени лишиться имущества, да и самой жизни. В таких условиях страх способен сделать даже больше, чем насилие; слухи ценнее фактов. Неопределенность пугает сильнее. Оттого-то механизм страха предпочитают скрывать, а его обители переносят в пустынные места.
Внешний террор используется для обоюдного устрашения государств; здесь важен горгонический эффект – тот зловещий блеск, что исходит от оружия, когда его демонстрируют издалека, или хотя бы просто намекают на его существование. И здесь ставка сделана на ужас, который должен усилиться до уровня видений Апокалипсиса. Противнику хотят внушить веру в свою способность устроить конец света. Первой приходит на ум пропаганда, которая предшествовала запуску по Англии летающих бомб и звучала как мрачное объявление о катастрофе космического масштаба.
Между тем методы достигли небывалого размаха и изощренности. Их цель – демонстрировать безграничную мощь и готовность без колебаний пустить ее в ход. В этом противостоянии стремятся достичь сочетания физического и идеологического доминирования, чтобы излучать его далеко за пределами границ даже в отсутствие активных действий. Последние едва ли желательны – подобные войны сравнимы с чудовищными по масштабам транспортными авариями, которых все стремятся избежать. Но возможен сценарий, где один из участников, не выдержав напряжения, схлопывается без применения внешней силы. Именно на такой эффект рассчитаны фазы, получившие название «войны нервов». Полный крах, подобный тому, что описан Сартром в «Le Sursis»[4], всегда предполагает цепочку частных коллапсов. Государство лишается сердцевины – не только в лице своих вождей, но прежде всего на уровне анонимной массы. Попав в тиски нигилистического напряжения, единичный человек гибнет. А потому стоит разобраться, как ему вести себя в этом испытании. Ведь его сердце – поле битвы мира сего; его выбор важнее решений диктаторов и властителей. Он – их условие.
5
Прежде чем обратиться к этой задаче, уместно сделать несколько предварительных диагностических замечаний. Понятие нигилизма сейчас не только является непроясненным и пререкаемым. Оно стало еще и орудием в полемике. Однако необходимо увидеть стоящую за нигилизмом великую судьбу, изначальную силу, от воздействия которой никому не уйти.
С этим всепроникающим характером нигилизма тесно связано то, что соприкосновение с Абсолютом стало невозможным (если только не принимать во внимание жертву). Нет более никаких святых. Нет и совершенного творения искусства. Равным образом отсутствует подлинное мышление о высшем порядке, хотя в планах разного рода нет недостатка: исчезло царственное явление человека. Даже моральная жизнь отмечена какими-то временными мерами, что еще в «Рабочем» получило у нас название «характера мастерской»[5]. В нравственном отношении мы зависим либо от прошлого, либо от пока незримого, становящегося. Отсюда проистекает конфликт и, в частности, смешение языков права.
Пожалуй, от удачного определения нигилизма можно ожидать того же, что и от выявления ракового возбудителя. Оно не означало бы полного исцеления, но стало бы его предпосылкой – насколько люди вообще способны этому содействовать. Ведь речь идет о процессе, далеко выходящем за пределы истории!
Если обратиться за консультацией к двум упомянутым в начале знатокам, то, на взгляд Ницше, нигилизм окажется следствием обесценивания высших ценностей. В качестве состояния он называет его нормальным, а в качестве промежуточного состояния – патологическим. Это удачное различение, показывающее, что в актуальном плане соразмерное ему поведение возможно. В отношении же прошлого и будущего это не работает: здесь на первый план выходят бессмысленность и безнадежность. Упадок ценностей – это прежде всего упадок христианских ценностей; он соответствует неспособности порождать высшие типы (да и просто угадывать их очертания), что выливается в пессимизм. Тот, в свою очередь, перерастает в нигилизм, когда иерархия сначала вызывает разочарование, потом начинает восприниматься с ненавистью и наконец отвергается. Остаются лишь «руководящие», то есть, по сути, критические ценности: слабые обламывают о них зубы, а более сильные просто разрушают то, что нельзя надкусить; иными словами, сильнейшие преодолевают руководящие ценности и шагают дальше. Нигилизм может быть в равной степени признаком слабости и признаком силы. Он выражает бесполезность «иного мира», но не мира и существования как таковых. Великому росту сопутствует чудовищное разрушение и умирание, и в таком аспекте появление нигилизма как крайней формы пессимизма может быть благоприятным знаком.
У Достоевского же нигилизм проявляется в изоляции единичного человека, его выходе из общности, которая по сути своей есть община. Активный нигилизм подобен толчкам, предшествующим извержению вулкана, – вспомним недели, проведенные Раскольниковым в одиночестве его гробоподобной каморки. Он ведет к приросту физической и духовной мощи ценой утраты спасения. Может вылиться в страшные формы угасания, как в случае со студентом Ипполитом в «Идиоте». Или завершиться самоубийством – примеры тому Смердяков в «Карамазовых», Ставрогин в «Бесах» или Свидригайлов в «Преступлении и наказании»[6]; ту же участь предрекает судьба Ивана Карамазова и многих других. Лучший исход – исцеление через публичное покаяние и возвращение в лоно общины. Через очищение в аду «Мертвого дома» можно перейти на более высокую ступень, чем та, на которой человек стоял до вступления в нигилизм.
Нельзя не отметить родства обеих концепций. Они как бы описывают три одинаковые фазы: от сомнения – к пессимизму, от него – к действиям в пространстве без ценностей и богов, а затем – к новым свершениям. Это позволяет предположить, что описывается одна и та же действительность, пусть и увиденная с крайне удаленных друг от друга точек.
6
Проблема с определением нигилизма заключается в том, что разум в принципе не способен получить представление о Ничто. Он приближается к зоне, где исчезают как созерцание, так и познание – два великих инструмента, без которых он не может двигаться дальше. О Ничто невозможно составить ни образа, ни понятия.
Поэтому нигилизм входит в отношение лишь с внешним поясом, преддверием Ничто, но никогда – с его изначальной силой. Точно таким же образом можно пережить на опыте умирание, но нельзя пережить смерть. Мыслимо и
