и к мнению, будто нигилизм – это некая болезнь. При ближайшем рассмотрении обнаруживается, что с ним связана как раз физическая здоровость – особенно там, где его активно продвигают сильные люди. С пассивным нигилизмом дело обстоит иначе. На этом основана двойная игра возрастающей чувствительности и мощно нарастающих действий, которая приводит в движение нашу эпоху. Да, первым на ум приходит сравнение нигилистов с больными людьми или даже с декадентами – это неверно, хотя эти типы, конечно, встречаются в изобилии.
Огромная работоспособность и сила воли, которых требует от себя активный нигилист, его презрение к состраданию и боли, резкие перепады между высокими и низкими температурами, которым он себя подвергает, наконец, культ тела и посюсторонних сил, обычно ему присущий, – всё это позволяет предположить, что он не обделен крепким здоровьем. И в самом деле нетрудно заметить: ожидая эффективности от себя и других, нигилист способен высоко держать планку. В этом он чем-то схож с якобинцем, которого можно считать одним из его предшественников.
Есть, правда, одна особенность: подобные циклопы и титаны появляются в мире, где осторожность возведена в абсолют, где люди стараются даже избегать сквозняков. И вот внутри государств всеобщего благосостояния с их страховками, больничными кассами, опекой и наркозом вдруг возникают типы, чья кожа кажется дубленой, а скелет – отлитым из железа. Возможно, они – комплементарные фигуры в смысле учения о цвете[11]: всеобщая неврастения требует их появления. Остается лишь гадать о стоящих за ними школах и литейных формах. Наверняка они окажутся самыми разными.
Прежде всего, здесь узнаваема школа гражданской войны – жизнь политических нигилистов и эсеров, тюрьмы и каторги, Сибирь. Их сопровождают как отражение в зеркале униженные и оскорбленные, лишенные собственности и достоинства, те, кто пережил волны террора, чисток и ликвидаций. Торжествуют поочередно то одни, то другие – или же, как в Испании, долго и мучительно находят баланс. Общее во всех этих схватках – их абсолютная беспощадность. Противник больше не воспринимается как человек, он вне закона.
Другой источник образуют сражения военной техники в годы Первой мировой войны. Они породили закаленного человека, а с ним и новый стиль действия, и целый ряд движений фронтовиков, перед которыми традиционная политика оказалась беспомощной. Можно предвидеть, что Вторая мировая война приведет к аналогичным образованиям, особенно в Германии и России. Опыт и знание, вынесенные из сражений на Восточном фронте, включая судьбу военнопленных[12], скрывают в себе необозримый капитал боли, а он – настоящая и единственная валюта нашего времени.
Наконец, в этом контексте крайне важен такой специальный характер работы[13], который именуют спортом. В нем проявляется не только стремление сделать высокий уровень физического здоровья нормой, но и через рекорды выйти к границам человеческих возможностей – и даже за их пределы. Требования в альпинизме, авиации, прыжках с трамплина превосходят человеческое вообще, а их выполнение предполагает автоматизм, достижимый лишь после умерщвления в себе всего лишнего. Такие рекорды, в свою очередь, переопределяют саму норму. Этот процесс переносится и в мастерские: там он порождает тех «героев труда», что выполняют двадцатикратный объем работы, если сравнивать с пролетарием образца 1913 года.
При таком взгляде никак нельзя обвинить нигилизм в том, что он сродни болезни, décadence или morbidezza[14]. Скорее мы видим людей, выступающих на арену подобно железным машинам, лишенных всяких эмоций даже перед лицом катастрофы. И всё же крайне странно наблюдать такое зрелище: пассивное и активное течение сливаются, планктон оседает на дно, акулы всплывают наверх. С одной стороны утонченнейший импрессионизм, с другой стороны акции бомбистов; с одной стороны изысканные и мучительные переживания, с другой стороны воля и развертывание власти, не знающие никаких пределов.
Весь этот спектакль разыгрывается и в литературе – более того, как раз в литературе эти тенденции проявляются наиболее цельно и во всяком случае гораздо яснее, чем представляется современникам. Главная тема последних ста лет – нигилизм, независимо от того, выступает ли он в пассивной или активной форме. Поэтому на ценности произведения никак не сказывается то, трактует ли оно нигилизм в слабом или сильном ключе: всё это лишь варианты одной и той же игры. У столь разных авторов, как Верлен, Пруст, Тракль, Рильке (если хотите, у Лотреамона, Ницше, Рембо, Барреса) много общего. Творчество Джозефа Конрада примечательно именно тем, что в нем отчаяние и действие пребывают в равновесии и тесно переплетены друг с другом. Везде присутствует боль, а с нею и мужество. Здесь проходит решающий водораздел. Поначалу процесс собственного уничтожения переживается как страдание. Это рождает своеобразную красоту – подобно первому инею в лесу, хрупкую и смертельную, – и утонченность, что была недоступна классическим эпохам. Затем происходит перелом: начинается сопротивление, встает вопрос о том, как человеку устоять перед уничтожением в нигилистическом водовороте. Вот тот поворот, в котором мы сейчас находимся; вот главная тема нашей литературы. Подтверждает это множество имен – достаточно назвать Вулфа, Фолкнера, Мальро, Т. Э. Лоуренса, Рене Кинтона[15], Бернаноса, Хемингуэя, Сент-Экзюпери, Кафку, Шпенглера, Бенна, Монтерлана, Грэма Грина. Их объединяет экспериментальность, временность занимаемой позиции в сочетании с осознанием опасности положения, великой угрозы. Два этих фактора определяют авторский стиль помимо конкретных языков, народов и империй. А то, что такой стиль существует и живет не только в технике, не подлежит сомнению.
Сюда следует добавить, что для полного охвата эпохи необходимо знать ее крайние проявления, то есть в нашем случае знать как о пассивном, так и активном столкновении с Ничто. Именно это двойное зрение – залог огромного влияния Ницше на умы современников.
9
О единичном человеке в отношении здоровья сказано достаточно. Но разве с народами и расами дело обстоит иначе? Нет, не иначе! Ведь едва ли можно утверждать, что нигилизм свойствен лишь старым народам. У них скорее имеется иммунитет в виде особого рода скепсиса. А вот в молодых и свежих народах нигилизм закрепится основательно, коль скоро он уже пустил корни. Первобытное, неразделенное, неокультуренное он захватывает сильнее, нежели мир, обладающий историей, традицией и критической способностью. Такие области и автоматизировать труднее. Зато дикая и жизнестойкая поросль от подвоя быстро заглушает привой. Поэтому именно там с настоящим энтузиазмом воспринимают не только машинную технику, но и саму нигилистическую теорию. Она становится суррогатом религии. Профессорские теории XIX века обретают статус священного знания. Из соображений безопасности современному путешественнику полезно знать, насколько Просвещение продвинулось или, наоборот, забуксовало в той или иной стране.
Если кому-то доведется наблюдать за неким нигилистическим комитетом в непосредственной близости, то не обязательно представлять себе группу
