атакует извне и исходит от демонических и автоматических сил, которые сливаются до неразличимости.
Этой двойной игрой объясняется непобедимость Левиафана в наше время. Она иллюзорна; в этом ее сила. Исходящая от него угроза смерти иллюзорна, но именно поэтому она ужаснее смерти на поле боя. Даже сильные воины не могут ему противостоять, их миссия не выходит за пределы иллюзий. Оттого-то ратная слава неизбежно меркнет перед лицом высшей действительности, что важнее всех видимостей.
Если бы удалось повергнуть Левиафана, то освободившееся место пришлось бы чем-то заполнять. Но внутренняя пустота и состояние безверия – плохие помощники. Поэтому мы наблюдаем, что на месте повергнутого идола Левиафана, подобно головам гидры, тут же вырастают новые образования. Их требует пустота.
Из-за тех же непростых обстоятельств нет возможности предотвратить внутренние посягательства государств на свободу единичного человека. Легко вообразимы ситуации, когда небольшие элиты объединяются, чтобы выбить Левиафану зубы и нанести ему урон (как они делали это раньше в отношении демоса). Но тогда им не миновать гибели, чему мы и были свидетелями. Равным образом можно было бы представить себе – и в этом даже есть рациональное зерно – партии, которые готовятся к наступлению против бюрократий, занятых, подобно полипам, засасыванием пищи из окружающей среды. Они, конечно, могли бы рассчитывать на поддержку большинства и даже на единодушное одобрение, но от этого ничего бы не изменилось. Создание недолговечных идиллий – лучшее из того, на что можно рассчитывать. Затем стали бы возникать новые центры власти, покамест откуда-то извне не явился бы сам Левиафан, чтобы завладеть легкой добычей и начать ее эксплуатировать еще беспощаднее, чем прежние угнетатели. Он любит квиетистские идеологии и пропагандирует их – хотя бы лишь среди других.
Далеко не всё так просто. Сегодня даже обычный человек с улицы смотрит на реальность трезво – в конце концов, он уже заплатил свою цену. Эпоха идеологий, еще возможных после 1918 года, закончилась; теперь они лежат как румяна на лице великих держав. «Тотальная мобилизация»[30] достигла стадии, превосходящей по степени угрозы предыдущую. Правда, немец уже не является ее субъектом, и потому есть опасность, что его станут рассматривать как ее объект и, выполнив свои обязательства, лишат положенной награды.
Конечно, ответом на эти процессы не должно быть простое игнорирование. Они требуют от нас политического поведения тем настойчивее, чем больше вокруг страдает незащищенных людей – даже если политическое решение сведено к минимуму и ограничивается, скажем так, лишь выбором покровителя.
Напрашивается предположение, что всё происходящее совершается необходимо и идет к какой-то осмысленной цели. Образование больших пространств и, прежде всего, лежащий на них отпечаток гражданской войны, указывают на то, что национальные государства остались в прошлом, и теперь на повестке дня подготовка всеобъемлющего единства, от которого, в свою очередь, можно ожидать большей защиты и свободной жизни народов и отечеств.
Один из шахматных ходов Левиафана заключается в том, чтобы внушить молодежи, будто его призыв – это и есть зов отечества. Так ему удается собрать самую богатую жатву.
19
Путь, не гарантирующий безопасность ни внутри, ни извне, – именно таков наш путь. Поэты и мыслители описывали его, описывали точнее и осознаннее с каждым новым шагом. На этом пути всё отчетливее вырисовываются грандиозные очертания катастроф.
Подавленный такой нуждой, человек обращается за поддержкой к организации. Пусть это слово понимается здесь в самом широком смысле – прежде всего как порядок, основанный на знании и науке. Далее следуют экономические, технические, политические упрощения. Невозможно, чтобы человек в этом состоянии отверг предлагаемые ему инструменты. Ведь с его плеч снимается огромное бремя, и прежде всего муки выбора, принятие личного решения. В рамках этого порядка он создает себе и безопасные условия жизни. Правда, теперь бесчисленные решения, снятые с индивидов, перекладываются на несколько узлов управления. Отсюда возникает опасность всеобщих катастроф.
Можно предвидеть, что урезание свободы продолжится. Ведь оно происходит даже там, где люди наивно полагают себя ответственными за свой выбор. Есть ли разница между тем, когда методы геноцида придумываются и множатся по приказу тиранических олигархов, и тем, когда то же самое происходит по решению парламента? Конечно, разница есть: во втором случае всеобщее принуждение проявляется еще отчетливее. Страх властвует над всеми, хотя в одном случае он может проявляться как тирания, а в другом – как рок. Пока он правит, всё движется по замкнутому кругу, а оружие сверкает зловещим блеском.
20
Таким образом возникает вопрос: возможна ли еще свобода, пусть даже на ограниченном пространстве? Разумеется, ее не обрести через нейтралитет – и уж тем более она не имеет ничего общего с иллюзией безопасности, которую пытается навязать морализаторствующий наблюдатель тому, кто находится на арене.
И конечно, скепсис – плохой советчик, особенно тот скепсис, что играет на публику. Распорядители сомнения, умы, научившиеся извлекать из него выгоду, давно завладели властью, и теперь сомнение в их адрес стало святотатством. Они требуют для себя, своих учений, своих Отцов Церкви такого почитания, на какое не претендовал ни один император или папа. Кто осмелится еще усомниться – пусть попробует, коль скоро не страшится пыток и каторги. Таких найдется немного. Обнаружить себя подобным образом – значит оказать Левиафану именно ту услугу, которая ему по душе, ради которой он содержит целые армии полицейских. Давать такие советы угнетенным – например, вещая по радио из безопасной студии, – есть чистое преступление[31]. Тех, кто говорит открыто, нынешние тираны не боятся. Подобное еще могло случаться в добрые старые времена абсолютистского государства. Гораздо страшнее для них молчание – молчание миллионов и даже молчание мертвых: оно с каждым днем становится всё глубже, и барабанный бой не заглушит его, доколе оно не призовет Суд. По мере того как нигилизм становится нормой, символы пустоты заставляют трепетать больше, чем символы власти.
Но свобода не обитает в пустоте – напротив, она живет в неупорядоченном и неразделенном, в тех областях, что хотя и поддаются организации, но к самой организации не принадлежат. Назовем их «дикой глушью»[32]: из этого-то места человек не только должен вести борьбу, но и может надеяться на победу. Разумеется, это уже не дикая природа романтиков. Это первооснова его существования, чаща, из которой он однажды выпрыгнет подобно льву.
Ведь и в наших пустынях встречаются оазисы, где пышет дикая глушь. Исайя прозревал это в переломное время, похожее на наше. В такие сады Левиафану доступа нет, он лишь кружит вокруг в бессильной ярости. Первый такой оазис
