шутки, коренятся в бессмысленной дионисийской реальности. Осознавая фундаментальную бессмысленность страданий, Джокер предпочитает смеяться над ними. Джокер в интерпретации Тодда Филлипса является примером такого мрачного юмора. Вспомните об убийстве Рэндалла, коллеги Артура Флека, и подумайте о том, как неловко Артур взаимодействует с Гэри. Когда Гэри пытается уйти, Артур набрасывается на него, но только для того, чтобы напугать, а затем, смеясь, откидывается назад. Артур прекрасно понимает травму Гэри, но вместо того, чтобы отнестись к ней серьезно, он играет с ним. Абсурд достигает апогея, когда Гэри, страдающий карликовостью, пытается открыть дверь и вынужден просить Артура о помощи, превращая драматический момент в болезненно-смешной и почти комичный. Это показывает, как Джокер видит мир: забавным не вопреки, а благодаря его болезненной бессмысленности.
Эта сцена дает представление о том, как Джокер смотрит на жизнь. Он смеется над нами из-за того, что мы придаем смысл бессмысленному миру. Чем «серьезнее» тема, тем больше Джокер шутит над ней и пытается продемонстрировать ее абсурдность. «Неужели ты не вижишь, как это смешно?»[78] – спрашивает он Бэтмена, перечисляя прочие нелепости цивилизованного общества. Его цель та же, что и у «свободного духа»: смеяться над всеми иллюзиями, которые общество «воспринимает всерьез», таким образом разрушая их. Его шутки демонстрируют бессмысленность существования и дионисийскую хаотическую реальность, что скрывается за человеческой ложью. Подобно Дионису, культы которого являли собой угрозу и уничтожали общественный порядок, Джокер заявляет: «…нарушение установленного порядка – и все вокруг повергается в хаос»[79].
Знаменитая сцена «танца на лестнице», которая следует за драматической сценой с Гэри, предлагает нам еще один взгляд на Джокера как на дионисийского персонажа. Как и смех, танец обладает разрушительной и экстатической силой. В танцующем теле Ницше видит «разрушение принципа индивидуализации танцора, умножение идентичности тела»[80]. Дионисийский экстаз, приводящий к потере «я», достигается в первую очередь с помощью танца, который разрушает принцип индивидуации, а не при помощи вина и опьянения. Во время танца человек теряет свою идентичность, начиная с самой физиологии тела. В танце «части тела, положение которых могло бы иметь смысл, которые могли бы быть связаны друг с другом <…> смещаются, и сила музыки распределяется, разъединяется, рассеивается между руками и ногами <…> вся география тела меняется на противоположную. „Высшее“ – это низшее, а „низшее“ – это идеал. Благодаря этому наше мировоззрение становится богаче»[81].
Пока Артур раскачивается, размахивая руками и ногами, спускаясь по лестнице, он исполняет экстатический, дионисийский танец. Он движется хаотично, не следуя четкому плану; эффект достигается в основном за счет конечностей, которые, кажется, как у марионетки, не связаны с телом. Сама музыка внезапно меняет тональность, словно импровизируя, подчеркивая экстатический транс Артура и его хаотичную метаморфозу. Его превращение в «Джокера» почти завершилось.
Танец воссоздает разрушение индивидуальной идентичности, которое пережили и Дионис, и Джокер. Как утверждает итальянский философ Джорджо Колли (1917–1979), «в музыкальном состоянии ума противопоставление субъекта и объекта исчезает – и это единственное условие для постижения истины вещей»[82], по своей сути дионисийской. Таким образом, вместе с изменением и умножением смыслов танец влечет за собой уничтожение личности, синтез созидательной и разрушительной силы Диониса. Подобно тому, как Ницше видит в Дионисе союз радости и страдания, разрушительная и созидательная сила бога вместе выражается в танце. (Мы, безусловно, можем ожидать, что танец и музыка будут играть главную роль в «Джокере: Безумие на двоих»[83], который, по сути, заявлен как мюзикл.)
Однако танец – это не только способ постичь Диониса: как и смех, он – способ пережить его. «Дионисийский оргиастический танец <…> служит высшим метафизическим утешением для разума от бессмысленной случайности власти Воли»[84]. «Убийственная шутка» демонстрирует нам роль танца и смеха. Джокер танцует и поет покалеченному комиссару Гордону свою «I Go Looney» («Просто двинься»), чтобы доказать необходимость безумия: «Прочь отступит беда… / Уколы на всех, таблетки и смех, дурдомы ждут нас всегда!»[85]
Злые сверхлюди
Сверхчеловеку Ницше, как и шуту и свободному духу, известен Дионис. Сталкиваясь с пугающей реальностью, он тоже смеется: «…ни человека более, – преображенный, просветленный, который смеялся! Никогда еще на земле не смеялся человек, как он смеялся!»[86] Однако сверхчеловек не просто смеется – он выходит за пределы абсурда. Сверхчеловек демонстрирует не только разрушительную сторону Диониса, но также и его созидательную силу.
Ницше описывает три духовные метаморфозы человека. Сначала человеческий дух – это верблюд, обремененный ложными метафизическими истинами, повинующийся общественным правилам и морали. Мужчины и женщины могут освободиться от этого бремени, став Львом, который на верблюжье «Ты должен» отвечает «Я хочу»[87]. Лев – это свободный дух, который освободил себя от аполлонических иллюзий. Однако для того, чтобы стать сверхчеловеком, требуется третья метаморфоза: нужно превратиться в ребенка. Он не только разрушает старые иллюзии, но и способен создавать новые: «Создавать новые ценности – этого не может даже лев»[88]. На какой стадии находится Джокер? Как и свободный дух, он смеется и разрушает, но может ли он также созидать? Дэниел Мозли утверждает:
«Джокер стремится к тому, что философ Фридрих Ницше называет „высшими ценностями“, и призывает к „переоценке ценностей“. Джокер по-своему призывает нас воспринимать зло как добро, а справедливость и мораль – как зло. Джокер также утверждает ценность творчества и своей собственной аутентичности»[89].
Действительно, мы видим, что Джокер отстаивает другой набор ценностей. Более того, освободившись от единой истины, Джокер может постоянно разрушать и воссоздавать себя. Как описывает его доктор Рут Адамс: «Вполне возможно, на самом деле мы наблюдаем здесь своего рода сверхздравый рассудок. <…> Он ежедневно создает себя сам. Он воспринимает себя как повелителя хаоса, а мир – как театр абсурда»[90].
Истории Джокера – это не просто ложь. Когда он спрашивает: «Хочешь знать, откуда у меня эти шрамы?», а затем каждый раз рассказывает новую предысторию[91] – он не врет, потому что человек не может по-настоящему лгать, если твердо убежден в отсутствии определенной правды. Это, скорее, часть непрерывного формирования его мировоззрения и личности. Он лжет? «Возможно. Но интересно. Как ни крути, правда – весьма скучная штука. Без прикрас… только сухие факты… в ней нет души. <…> Я предпочитаю вымысел, иллюзии. Чуть-чуть макияжа и очень много театральных приемов»[92].
Древнегреческий философ, впервые создавший аполлонические маски, знал, что истории и иллюзии необходимы. Однако новое мировоззрение с новыми ценностями (утверждающее, что безумие предпочтительнее рациональности) обязательно будет восприниматься как искаженное и злое
