конце концов, не нужно считать людей заведомыми дураками; в большинстве случаев и они видят, где ложь, другое дело, что ложь для них – такой же инструмент, как и сама война, как и оружие, но если война оправдывается ложью, то в оправдании нуждается и ложь, и по ее поводу тоже все плюс-минус понятно – враг ведь тоже врет, а знали бы вы, как врут американцы, ну и вообще, очень ведь тонкая грань между правдой и выбалтыванием военной тайны, которое само по себе хуже всего, так что врать не просто можно, врать необходимо – и дальше, допустим, о биолабораториях.
России сейчас на фронте не хватает вооружений, Россия воюет чем попало, в том числе каким-то совсем антиквариатом, и было бы логично и справедливо, если бы хотя бы один из тех таманских Т-80 тридцатилетней давности досуществовал в рабочем состоянии до наших дней и теперь месил бы гусеницами запорожскую степь, соединяя времена и поколения, а даже если нет именно такого танка на ходу, ничего страшного, обойдемся без метафоры, потому что куда важнее железа – что страна та же, и армия та же, и система оправданий тоже буквально та же самая, что и по поводу девяносто третьего года. Полуправда перемешана с чистой выдумкой, малозначительные моменты раздуты до определяющих, особый акцент на непроверяемом сослагательном наклонении, подмена причин ожесточенности – за тридцать лет сложился огромный корпус текстов, оправдывающих насилие, и кто знает, может быть, авторы нынешних зет-методичек черпают даже не вдохновение, а саму аргументацию из подшивки «Известий» осени 1993 года. Украинские нацисты, которыми у нас пугают – прямые наследники Макашова и Баркашова, неполноценность украинского государства – калька с неполноценности «советской» конституции, ну и «где же наша армия», вечное и пронзительное, летит сквозь десятилетия. В том ракурсе сиэнэновской трансляции, где не видно танков, один только дом («стакан», высотная его часть) на фоне неба, где снаряды врезаются в стены, и из выбитых окон рвется навстречу им пламя и дым – такой украинский городской пейзаж, атака «геранек», как нежно называют современное оружие писатели захарприлепинской школы, прямые наследники тех ветеранов советской литературы, которые оставили нам свое «Письмо 42-х». Зато Ельцин потом не стал мстить и не стал возражать против амнистии для своих оппонентов – а Путин, между прочим, не стал брать Киев, понимаете, да?
К слову «полуправда», наверное, стоит вернуться и всмотреться в него; она ведь пусть и наполовину, но – правда. И, чего уж там, нетрудно поймать на лицемерии проукраинского собеседника, когда он начнет отводить глаза в ответ на дивизию «Галичина», символику «Азова», да даже и военкоматскую и не только военкоматскую коррупцию, и с тем же выражением лица сторонники Белого дома уходят от ответа на вопросы о реваншистской коммунистической риторике тех защитников конституции, о штурме мэрии и останкинского телецентра, о призывах Руцкого к военным – ну в самом деле, слишком много всего, что не позволяет воспринимать проигравшую сторону как ангелов.
Только «ангелы» – это ты сказал, выбравший сторону силы. Это тебе важно, чтобы жертва была как можно более омерзительной, и нет повода спорить, у тебя и в самом деле достаточно реальных причин видеть в Зеленском или в Руцком с Хасбулатовым фигуры, максимально далекие от идеала. Только проблема в том, что несоответствие идеалу ты, танкист, считаешь поводом для стрельбы, но первый же твой выстрел закрывает вопрос об идеале. Они не идеальны, но стреляешь – ты. Это ты не дал им возможности прийти к политическому и историческому банкротству, это ты, как в советской пьесе, стал драконом, и твое превращение как реальный исторический факт убедительнее и ужаснее любого гипотетического «а иначе бы они пошли на Донецк». Может, пошли бы, может, и не пошли бы – в реальности ты пошел на Киев и подавился человеческим мясом в Буче. Твое представление об идеале имело значение только до тех пор, пока у тебя были чистые руки, но теперь они в крови, и это существеннее любого «они были против реформ» или «они скакали против москалей».
Это ведь даже не о войне разговор и не о конституции. Это – о соразмерности целей и средств, о пределах допустимого, о грехе на душу, в конце концов. Святая вера в то, что какие-то политические потребности могут быть настолько важны, что во имя их можно убить сколько-то живых и, как правило, случайных людей. Кощунством кажется сама мысль, что можно было смириться с Бандерой в учебнике и с враждебной Украиной вообще – нет, нет, это невыносимо, гораздо приемлемее положить сколько-то тысяч погибшими (а если что расстраивает – только то, что и Украина на месте, и Бандера; но есть ведь еще ядерка, то есть вот такая надежда). Кошмаром кажется и сама возможность сохранения парламента, втыкающего палки в колеса реформам, экономическим и политическим – нет уж, реформы превыше всего, и значит, дивизия Дзержинского на улице Королева и танки на Новоарбатском мосту несут радость вне зависимости от того, сколько мертвых тел останется на асфальте и тем более (они ж там все фашисты) внутри дома. Человеческая жизнь не бесценна, и ею можно расплачиваться, как в супермаркете, даже за не слишком судьбоносные вещи.
Тридцать лет назад (точнее – тридцать лет плюс несколько дней, до воскресенья, до третьего числа), пока Москва катилась в кровавый ад, сохранялся пусть и небольшой, но реальный шанс на мирное урегулирование – в Свято-Даниловом монастыре шли переговоры противоборствующих сторон при посредничестве тогдашнего патриарха Алексия II, и эта фигура в этой роли кажется не такой уж и случайной, особенно на контрасте с нынешним патриархом, чья роль в украинской войне не выходит (да и не может выйти) за пределы поставленных светской властью военно-патриотических задач. Ельцин ведь тоже мечтал бы, чтобы Алексий благословлял его танки, но, может быть, дело в том, что в девяностые патриархом был человек, учившийся служению не в советском «отделе по делам религий», а в межвоенной Эстонии, в несоветской русской церкви, и та система взглядов, которая, как в анекдоте, позволяет Кириллу освящать ракету «Сатана», христианину Алексию была чужда, и он честно пытался мирить стороны, не понимая, что имеет дело с советскими людьми, у которых добро должно быть с кулаками, у которых если враг не сдается, его уничтожают, и у которых в самой заветной интеллигентской литературной фантазии справедливость и возмездие в Москву приносит некто по имени Воланд.
И это, может быть, главный изъян самого спора о конституции
