мама не упомянула это письмо во время нашего разговора? Кого она покрывает? В конце концов, она знала о тех фотографиях со мной в обнаженном виде, но тогда не оказала мне никакой ощутимой поддержки, не помогла, когда я оказалась в психиатрической больнице. А теперь еще и скрывает от меня это письмо. Создается впечатление, что она на стороне своего мужа. Кажется, из-за отца я скоро потеряю и мать.
Я была вне себя. Уверена, он не просил о помощи – это была очередная попытка манипулировать. Он всегда так делал. Даже из-за решетки отец пытался давить на нас. Мама и Флориан поддались его влиянию, тогда как я и Давид оставались трезвыми и не пошли у него на поводу.
В порыве гнева я перезвонила матери. Она включила громкую связь, чтобы Флориан тоже все слышал.
– Каролин, мы с Флорианом решили поберечь тебя до встречи с адвокатом. Но Давид, похоже, нарушил наш уговор, – сказала она.
– Какой уговор? О чем ты вообще? И что ты собираешься делать с этим письмом? – спросила я.
– Я ничего не собираюсь делать. Оно адресовано не мне, а Сильвии, – ответила она прерывисто, еле сдерживая слезы.
И эти слезы только усилили мое отвращение к отцу. Он продолжал играть своей марионеткой. Одним письмом он перевернул все с ног на голову. Маме давно пора понять, какую власть он над ней имеет, но сейчас ей кажется, что она держит все под контролем, что способна сама во всем разобраться. Я не сдержалась и перешла на крик – эмоции взяли верх, обида и боль охватили меня.
Когда я попросила переслать мне письмо, она отказалась. Я бросила трубку. Этот новый поворот стал для меня очередным потрясением. Я даже злилась на Флориана – он был рядом с ней, но не смог образумить. Стоило попросить их передать мне письмо, чтобы потом отправить его нашему адвокату, как они оба уклонились от ответа. Но это не остановило меня. Я связалась с Сильвией и объяснила, почему письмо обязательно должно быть приобщено к уголовному делу. Это явная попытка манипуляции, к тому же оно отправлено незаконно – на нем нет печати тюремной администрации. Сильвия, осознав серьезность ситуации, переслала мне копию на почту. Открыв его, я почувствовала, как злость вспыхнула с новой силой. Все черты макиавеллиевской личности отца предстали передо мной так ясно, как никогда.
Он строит из себя жертву, просит о милосердии, взвывает к финансовой помощи. Я просто поражена. Это письмо нужно привести полностью:
Друзья мои, я понимаю, что огорчаю вас своим положением, но вы моя единственная нить, связывающая меня с внешним миром. Мне запрещено общаться с семьей, по которой я до боли тоскую. Здесь, помимо тревоги и страха, пустоты и одиночества, царит невыносимая мерзость. Я осознаю: находясь в этих стенах, расплачиваюсь за то, что совершил с любовью всей моей жизни, с моей семьей и вами, друзья. Но, увы, я понял это слишком поздно. Я не знаю, к чему все это приведет и чем завершится. Во имя нашей былой дружбы я обращаюсь к вам с просьбой. Соберите, пожалуйста, мои вещи: светло-коричневую куртку, серую ветровку Adidas, кроссовки Nike, большой серый шерстяной свитер и ремень с небольшой пряжкой (без него обе пары брюк просто спадают с меня). Одежду оставьте на проходной, но, умоляю, не добавляйте ничего сверх того, о чем я прошу. Сделайте это, если в ваших сердцах еще теплится хотя бы капля дружеской привязанности ко мне…
Я молю вас о снисхождении. Долгие дни в тюрьме вынуждают меня терзаться вопросами: что ждет меня впереди, что стало с моим домом, с жизнью за этими стенами? Но самое тяжкое здесь – это скука. Прогулка лишь час в день, в камере нас двое. Невыносимо осознавать, какую боль я причинил той, которую люблю больше всего на свете, и как в одночасье безвозвратно потерял семью и детей. Словно я сам их покинул. Мои ночи проходят без сна, я совсем исхудал. Впрочем, все это я заслужил. Мне недостает вас всех, стыд съедает меня по кусочкам.
Если будете говорить с моими близкими, передайте им, что я молю их о прощении, а особенно мою любимую, чей образ всегда у меня перед глазами. Прошу также записать для меня на листе бумаги даты рождения всех моих внуков – мне нужно хоть что-то, за что я мог бы держаться. Когда я думаю о том, что никогда не увижу сына Флориана – моего внука, который должен появиться на свет в начале года, – сердце обливается кровью от боли.
Конец года сулит мне лишь печаль, но я все же надеюсь, что моя любимая справится со всеми трудностями. Я от всей души желаю ей этого. Пусть она и подала на развод, я по-прежнему люблю ее, и здесь, в неволе, я осознал это еще глубже. Она – святая, моя вечная любовь, которую я не сумел сберечь. Если сможете, пришлите мне по почте адреса Каролин, Давида и Флориана, я их, увы, не помню. А позже, быть может, и номера их телефонов. Потому что чувство оторванности от мира невыносимо…»
Все это звучит неискренне, Давид разделяет мое мнение. Письмо лишь обнажило раскол в нашей семье. Наш отец, властный и деспотичный, умудряется разделять нас даже в те времена, когда нам следовало бы сплотиться. Для меня он жалок и ничтожен, равнодушный к нашим страданиям. Все в его мире должно вращаться вокруг него, его прихотей и мелочной натуры. Все эти его лживые слова о любви…
Но я не удивлена. Он методично и коварно выстраивает драму вокруг себя. Я отправила это письмо отца нашему адвокату, чтобы она впоследствии представила его на суде.
27 ноября 2020 года, пятница
Прошло три дня, как я не общалась ни с мамой, ни с Флорианом. Даже на таком расстоянии отец провел разделительную черту, расколов нашу семью на два непримиримых лагеря.
Недавно наш адвокат Катрин получила некоторые материалы уголовного дела. Среди них – все заявления моего отца, начиная с момента его задержания второго ноября. Несколько сотен листов, сшитых в три толстых тома. Теперь с ними может ознакомиться сторона обвинения. Мне предстоит поездка в офис адвоката. Мама же предпочла изучать материалы удаленно. Как жаль, что именно сегодня, в шестьдесят восьмой день рождения моего отца.
Этот начальный этап обещает быть насыщенным. И я готова к нему.
Поль проводил меня. Шагнув на старый паркет в коридоре офиса адвоката,
