и, конечно, нельзя быть против войны и при этом поддерживать Путина.
Последнее – ключевое, и дело даже не в том, что война значит для Путина и его государства существенно больше, чем проблема («проблема») абортов или права секс-меньшинств, а в том, что государству потому так и стало легко нанизывать на лояльность к себе все новые и новые идеологические требования – именно с началом войны и из-за войны они перестали быть факультативными, именно война как источник новых уголовных статей и неписаных практик прежде всего в кадровой и культурной политиках задала стандарт новых отношений государства с человеком, впервые за десятилетия наделив государство правом влиять на жизнь людей в зависимости от их взглядов.
Государственная идеология, очевидно, только и возможна в условиях, когда нелояльность криминализована; добрым словом и уголовной статьей можно добиться больше, чем просто добрым словом. И именно поэтому содержательный разговор о государственной идеологии может касаться не теоретических ее положений, а прежде всего самой технологии, когда какой-то (в общем произвольный и ситуативный) набор ценностей предлагается обществу в качестве обязательного при поддержке прежде всего полицейских и репрессивных мер, которые, в свою очередь, всегда будут несравнимо существеннее любых словесных и ценностных конструкций. Дугин как просто Дугин – для кого-то интересный мыслитель, для кого-то городской сумасшедший, в любом случае это будет история про Дугина. Если же Дугин приходит к вам в сопровождении мента, то мент и будет главным в этой паре, а тот бородатый за его плечом – ну да, наверное, Дугин, но на него и внимания обращать не стоит, все важное все равно скажет (да и сформулирует понятнее и четче) мент, и более того, если (на самом деле – когда) Дугин и мент разойдутся во мнениях, последнее слово будет за ментом, а мнением Дугина он пренебрежет и в дальнейшем либо найдет себе нового помощника, либо вообще обойдется без него.
Собственно, в этом и заключается единственное отличие государственной идеологии от обычной – государственная подкреплена силой мента, точнее, она и сводится к силе мента, в сравнении с которой любые слова и ценности значат несравнимо меньше. Любая идеология, делаясь государственной, оказывается прежде всего дополнительным (необязательным, сугубо для удовольствия) инструментом мента наряду с дубинкой или наручниками, и если есть в России искренние и убежденные консерваторы, то это ведь прежде всего для них должно быть унизительно – апроприация их ценностей с последующей передачей репрессивному аппарату. При этом все, что вызывало протест приверженцев той системы ценностей, которая теперь становится государственной, по умолчанию входит в нее именно по той логике, что если государство у нас идеологическое, то и все, что оно делает, соответствует этой идеологии, и не оспоришь; из самого одиозного – ну вот, шоу награждений и назначений Адама Кадырова раньше могло возмущать даже лояльных националистов и консерваторов, а теперь, чтобы не оказаться оторванными от своей же системы ценностей, им самим придется объяснять себе, почему Адам Кадыров – это консервативно, духовно и очень по-русски.
Уточняется и система привилегий. Если идеология подразумевает какие-то дополнительные основанные на ней правила поведения, значит, нужны и люди, ответственные за соблюдение этих правил – они будут контролировать общество, но их самих не будет контролировать никто, и принадлежность к элите в идеологическом государстве может определяться в том числе правом нарушать правила, обязательные для всех – номенклатурной привилегией будет право на аборт, или право быть геем, да даже и, в конце концов, помочиться в вечный огонь без обязанности извиняться за это на камеру (ну и без тюрьмы, конечно), а для «простых людей» стратегия поведения в условиях идеологизированного государства тоже ведь вполне очевидна, все проходили в эпоху ленинского комсомола – если будешь говорить правильные (в нашем случае консервативные) слова, если будешь публично бороться за государственные ценности, сделаешь карьеру и сам станешь обладателем права не следовать лозунговым правилам, и это вполне логично – не бывает обязательной идеологии без цинизма и лицемерия, и если российское государство настроено на воспроизводство именно циников (а скорее всего, так и есть), лучшего рецепта, чем государственный консерватизм, не придумано. Будущие организаторы прайдов на Красной площади, будущие деколонизаторы и кем там еще принято пугать – им неоткуда будет взяться, кроме как из мира путинского официального консерватизма, выстраиваемого сейчас.
1 декабря 2023
Проигравший в гражданской войне – в нашей традиции это романтический герой; застрелил коня, уплывая предпоследним пароходом из Крыма в Константинополь, но оказался почему-то в Париже, работал там таксистом, параллельно писал какую-то великую (однажды будет издана и на родине) литературу или занимался смежными формами творчества; когда пришли немцы, вел себя достойно, сотрудничать отказался, голодал, помогал Сопротивлению; написал мемуары, дожил до восьмидесятых, успел дать интервью Никите Михалкову, похоронен на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа – ну, в таком духе, ассоциативный ряд понятен. Имеет, наверное, значение некоторая растянутость этого ряда во времени, образ возникал, вытесняя прежние – каппелевцев из «Чапаева», Турбиных или просто абстрактного «белобандита» из агиток двадцатых или тридцатых годов. Высоцкий со своим конем в «Служили два товарища» или герои экранизации «Бега» – образы оттепельные и во многом примиренческие, на советских, конечно, условиях, но другой вопрос – почему это примиренчество понадобилось советскому мейнстриму. Тоже оттепельный «Перед судом истории», положенный на полку немедленно после премьеры, можно считать точкой слома прежнего канона, в котором за «белыми» нет никакой правды в принципе – отталкиваясь от этого казавшегося бесспорным представления, Эрмлер попытался разыграть поединок с заранее известным исходом, выставив против «белого» Шульгина стереотипного номенклатурного гуманитария от имени «красных», и вдруг оказалось, что даже если считать всю «белую» судьбу чередой одних только ошибок и преступлений, то и этим ошибкам и преступлениям советский болванчик ничего противопоставить не может, за ним правды еще меньше, а раз так – значит, правильнее сделать вид, что и спора давно никакого нет, и если «белый» не запятнал себе сотрудничеством с гитлеровцами или послевоенными антисоветскими центрами, то он, в общем, наш, советский – как Жженов в «Ошибке резидента». А дальше уже перестроечный и постперестроечный культ, в котором также первично именно отрицание советского, и ту же психическую атаку из «Чапаева» покажут в фильме про Колчака с Хабенским, а в роли Каппеля – Безруков, вряд ли отдающий себе отчет в том, что сама его роль оказалась возможна благодаря интеллигентским поискам альтернативы в конце восьмидесятых.
То есть (ограниченное, конечно, но все же) примирение, признание и возвращение в середине ХХ века и позже стало
