возможно прежде всего из-за несостоятельности «красного» проекта в том виде, в каком его реализовывали Сталин и Ленин, а останься СССР сталинистским еще на несколько десятилетий – так бы и числился Бунин в энциклопедиях злобствующим антисоветчиком, так бы и оставалось слово «белогвардеец» ругательством, и никакого Высоцкого с конем, и никакой ошибки резидента, никакого фильма «Адмирал».
Почему это все актуально сейчас, в наших нынешних условиях – понятно, и ключевым объяснением будет даже не новейшая волна эмиграции (которая неизбежно соотносит себя со всеми предыдущими волнами и прежде всего самой знаменитой и изученной первой), а весь общественный раскол, который и в мирное время можно было считать холодной гражданской войной, а после 24 февраля и слово «холодная» стало, по крайней мере, подвижным в том смысле, что если у кого есть потребность оппонировать путинскому государству всерьез, а не как раньше, «протестом», украинская война открыла некоторые возможности – есть формирования ВСУ для россиян, есть возможность помогать тем же ВСУ (и самая наглядная – с надписью на снаряде), да даже и просто болеть за украинские военные успехи – само такое боление меняет природу войны, делая ее гражданской в том же смысле, в каком симпатизанты антисоветских формирований во Второй мировой войне называют второй гражданской ВОВ. Не имеет значения, что мечту о возвращении на «Абрамсе» сформулировал одиозный Бабченко – тех, кто оказался готов под ней подписаться, с первых дней войны оказалось больше, чем можно было себе вообразить. Ставка на украинскую победу, в какие-то моменты выглядевшая почти беспроигрышной, объединила даже тех, кто не задумывался об этой ставке или не решался произнести вслух – сейчас она, конечно, кажется наивной, но только потому, что украинское контрнаступление этим летом забуксовало, и ни о возвращении к границам 1991 года речи всерьез уже не идет, ни падения нашего режима никто всерьез не ждет, и на обложке свежего «Экономиста» Путин побеждает; всем интересно, как это скажется на будущем Украины, но все-таки кроме нее есть Россия, а в России (по обе стороны ее границы, то есть и в эмиграции, и внутри) есть много людей, чьи жизненные планы оказались связаны с ее военным поражением. Их (наша?) гражданская война заканчивается вместе с российско-украинской. Им (нам?) быть проигравшими. То ли завтра, то ли уже сейчас. А кто умеет проигрывать, и что это вообще значит в наших условиях?
Приз запоздалого (через поколение) примирения вряд ли кого-то утешит всерьез, да и на хлеб его не намажешь. Быть проигравшим – смириться с победой тех, кого ненавидишь или презираешь. Снаружи или или внутри смотреть, во что превращаются страна и люди, и уже в зависимости, видимо, от темперамента – либо успокоиться и постараться забыть вообще о каких бы то ни было надеждах, связанных с Россией, либо искать (скорее всего, безуспешно) пути реванша, либо по-сменовеховски уговаривать себя, что и с этим можно ужиться, искать себе место в мире победителей, вновь теряя и предавая себя. Выбор, который предстоит всем, кто на что-то надеялся и чего-то ждал. Возможность сосуществования обеих сторон нашей новой гражданской войны в одном обществе уже, кажется, исключена полностью, все планы разумно строить, исходя из этого обстоятельства.
4 декабря 2023
«Говорят, если артисты собрались в политику, значит, денег будут просить», – это речь Владимира Машкова на съезде (том самом, «рокировочном») «Единой России» в 2011 году; зал встретил эти слова понимающим смехом, в котором утонуло обещание Машкова ничего не просить – совсем, конечно, не убедительное, потому что мастеримаргаритовское «сами предложат и дадут» к тому времени уже вернулось, в уточняющих просьбах нужды нет, и разве кто-то удивился по-настоящему, когда теперь Машков сменил Александра Калягина в Союзе театральных деятелей – в самом деле, а кого еще сейчас можно туда назначить?
Постсоветская традиция публичной лояльности – это из девяностых, вершиной можно считать «Голосуй или проиграешь», но если тридцать лет назад агитация в обмен на ремонт театра, субсидию на кинофильм или просто «коробку из-под ксерокса» подразумевала, что звезда экрана или эстрады делится с властью своей популярностью, конвертируя ее в политический рейтинг, то к началу десятых этот принцип работать перестал, и даже не потому, что публика стала в этом смысле как-то искушеннее – допустим, не стала, – а дело скорее в том, что сама идея публичной поддержки родом из времен политической конкуренции, когда у звезды есть, по крайней мере, выбор – в идеале между несколькими политическими силами, ну или хотя бы между поддержкой и неподдержкой, когда власти действительно важен и нужен любой лояльный голос. А при безальтернативности (в том числе и финансовой – денег же с некоторых пор неоткуда взять, кроме как у государства) все переворачивается, и тут уже кто кому нужнее – конечно, власть художнику, и, значит, все публичные выступления в ее поддержку – это прежде всего внутривидовое состязание, на кону в котором небезграничные ресурсы – тот самый ремонт в театре, которого, очевидно (о ремонте очень хорошо недавно рассказал Геннадий Хазанов) без лояльности бы и не было.
Власть в этих условиях тоже ничего не просит (потому что сами предложат и дадут), имея в виду прежде всего демонстрацию собственных возможностей. Популярный актер, певец или спортсмен, делающий лоялистское заявление, интересен власти не как источник дополнительной популярности, но как свидетельство возможностей подчинения – чем значительнее фигура, тем, очевидно, сложнее привести ее к общелоялистскому знаменателю, и, скажем, за Александром Сокуровым Владимир Путин ухаживал публично (и безуспешно, если иметь в виду нынешнее положение знаменитого режиссера). Все практики принуждения к лояльности сложились много лет назад, и теперь кажется, что и они были частью, может быть, неосознанной (а может, как раз очень даже и сознательной) подготовки к войне, то есть все необязательные с электоральной точки зрения ролики, выступления или плакатики «Наш театр свой выбор сделал» – это с самого начала и была командно-штабная игра на случай, если завтра война.
Люди этого круга, которые, как Машков, становятся сегодня чиновниками культурного зет-сектора, свою свободу продали государству задолго до войны и на условиях, которые довольно долго могли казаться по-настоящему выгодными, и даже сейчас нет убедительного ответа на вопрос, как они должны были прожить нулевые и десятые (и девяностые, повторим, тоже), чтобы не оказаться в нынешнем дерьме – не сниматься в патриотических блокбастерах, не возглавлять престижные театры, провести эти десятилетия в беседах с Ксенией Лариной на старом «Эхе», в фейсбуке, или эмигрировать до того, как это
