стало модным, чтобы развивать никому не нужный театр где-нибудь на Брайтон-бич?
Фирменным и, возможно, эксклюзивным свойством той ловушки, в которую попали слишком многие из бесспорных деятелей искусств постсоветского времени, стоит назвать ненормально большой временной зазор между продажей души и последующей расплатой – все звезды поколения Машкова (ныне, между прочим, уже шестидесятилетние, немолодые, ну вот как Олег Ефремов в восьмидесятые) лоялистами стали лет двадцать назад, а людоедами – только теперь. Известны и случаи отказа от обязательств, как успешные (Чулпан Хаматова; ну да, бежала в чем была, и едва ли может быть довольна своим успехом на латвийских подмостках – зато не вынуждена работать «доктором Лизой» где-нибудь в Запорожской области, а это само по себе, в общем, счастье), так и нет (Миронов что-то такое о себе думал и довольно быстро оказался с Турчаком в Мариуполе), но на общем фоне они выглядят аномальными. Совсем не фантастической кажется и гипотеза, что именно так и работает совесть – кто чувствует себя обязанным власти, тот и идет отрабатывать долг, с чем бы он ни был сопряжен. И даже если это звучит как оправдание, само по себе оно вполне законно. Даже в нынешнем своем позорном положении Владимир Машков (и много кто еще, даже Захар Прилепин) остается фигурой, исключение которой из истории отечественной культуры и перевод в категорию зет-чиновников будет большой несправедливостью и потерей.
Ответственность за политическую эксплуатацию знаменитостей в любом случае несет власть, и не имеет большого значения, каким именно инструментарием она пользуется – насилием или подкупом; в условиях тотального контроля над обществом и подкуп можно считать насилием. Художник, актер или спортсмен может быть по-человечески слаб, даже труслив, но вопросы гражданской совести и творчества не находятся в прямой зависимости между собой (и здесь уместно вспомнить советских гигантов – да хоть бы и Шостаковича, – чье не самое великое гражданское поведение мы как-то умеем отделять от того, чем они, собственно, и были ценны). Играя с властью и проигрывая в этой игре, наши великие современники, наверное, лишаются права числиться совестью нации, но великими от этого быть не перестают, и если не сейчас, то в послевоенном и постпутинском будущем каждый из них заслуживает какой-то моральной амнистии. Даже Машков, даже Прилепин. Альтернативой будет остаться наедине с Максимом Покровским, а это само по себе довольно унизительно.
6 декабря 2023
Стоит ли считать Россию нормальной страной? Возможно, это и есть ключевой вопрос, от ответа на который зависит все остальное и в политических выводах, и в повседневной жизни. В нормальной стране можно жить, с ней можно связывать планы и надежды, к ненормальной разумнее относиться как к гиблому месту со всеми вытекающими, но жить, наверное, тоже можно, и уж в этом-то смысле у нас традиция исключительно богатая и в диссидентском, и в обывательском смысле. Живущий в России вполне может считать ее Мордором, а эмигрант может и скучать по ней, и, сравнивая со страной пребывания, находить в ней разные хорошие признаки.
У «нормальной страны» нет четкого определения, но интуитивно можно догадаться, что это значит. В нормальной стране можно нормально жить, быть уверенным в завтрашнем дне, понимать, зачем вы со страной нужны друг другу, любить ее – наверное, так? Сама формулировка, впрочем, не лишена драматизма; можно заподозрить, что в нормальных странах она сама по себе не приходит людям в голову – если нормальность выделена в отдельное определение, значит, по ее поводу есть обоснованные сомнения (логика та же, что и, скажем, с «федеральными войсками» когда-то – если есть федеральные войска, значит, должны быть какие-то еще; они, как известно, и были), а расхожесть выражения и заведомое несоответствие между нормальной и нашей – это, видимо, из позднесоветского консенсуса, ближе к финалу советской истории четче всего сформулированного Говорухиным – «Так жить нельзя!», и сущностный вопрос, от которого зависит отношение людей к стране и, следовательно, само ее будущее (не выживет страна, в которой все ее ненавидят), в это и упирается – можно жить или нельзя.
Советское представление о нормальной стране, очевидно, не могло не быть инфантильным и упрощенным. Закрытые границы в сочетании с откровенно убогим бытом (сейчас по соцсетям гуляют снимки квартиры Аллы Пугачевой на улице Горького в Москве – верховная советская суперзвезда жила как сегодняшний офисный пролетарий) располагали к поиску идеала потребительского – очевидно, первым пунктом колбаса, вторым одежда, но дальше и книги, и музыка, и кино, – и по умолчанию западного; ориентированность советского идеала на Запад можно объяснить романтически – даже в самые мрачные годы Холодной войны никто всерьез не подвергал сомнению нашу принадлежность именно к европейской культуре, – но можно и рациональнее – сорок или пятьдесят лет назад и Китай был маоистским и страшным, и по пустыням нынешних Эмиратов мрачно бродили голодные верблюды, и из незападных стран только Япония производила более-менее сносное впечатление, а даже Израиль – ну, очень спорно. Советские командировочные, выезжая в Африку или Индию, могли рассчитывать на заработок в чеках для «Березки», но всерьез мечтать остаться в Луанде или Бомбее почему-то не получалось даже у самых антисоветски настроенных советских людей. Нормальные страны – только в Европе и Северной Америке. С этим знанием наше общество вышло в постсоветский мир.
Дальше – опыт познания и разочарований. «Ну, тупые» Михаила Задорнова (выросшее как будто случайно и вопреки воле автора из первых его вполне восторженных американских впечатлений) потому и срезонировало, что той нормальности, которая была безусловной частью картины мира советского человека семидесятых-восьмидесятых, на настоящем Западе никто не нашел. В конце нулевых это крушение общего представления о мире сформулирует Тодоровский в финале «Стиляг» (оказывается, в Америке их нет), ну и знаковый для нашего антизападничества «Брат-2» стоит соотнести с коллективным опытом постдефолтной России, когда самоликвидация российской экономики девяностых стерла знак равенства между нормальной жизнью и капитализмом и обозначила запрос на что-то другое (протекционизм в социально-экономических делах и ресентимент в политике, прежде всего внешней), что вскоре воплотится в Путине. Но массовое разочарование в Западе хоть и касалось его ценностей, и прежде всего свободы в том виде, в каком ее нам презентовали в девяностые, вообще никак не поколебало консенсусного представления о нормальной стране, сложившегося в позднесоветские годы – даже расходясь с американцем во взглядах на то, в чем сила, русский человек рубежа тысячелетий хотел, чтобы жизнь в России была устроена как на Западе.
И даже в годы зрелого путинизма,
