class="p1">Первый луч – то есть первый луч света, пролившийся на покров круговой поруки, которая окутала мафию, – Конторно назвал имя босса, Микеле Греко по прозвищу «Папа». Но кроме Греко, Конторно выложил имена и других боссов, рядовых мафиози, мелких преступников, винтиков и шпунтиков, необходимых для работы мафиозной машины. Из признаний, которые он нашептал заместителю комиссара Кассаре, и родился отчет «Греко Микеле + 161».
И теперь новый префект, бывший генерал карабинеров, Карло Альберто далла Кьеза, обосновавшийся в Палермо в самом конце весны, отправил в суд полицейского, чтобы получить копию этого отчета.
– Он попросил и приказ о привлечении к судебной ответственности Розарио Спатолы.
– Ну видишь? Он хочет получше разобраться. Далла Кьеза из тех, кто действует прямо. Нам нужны такие люди, Джованни. На твоем месте я бы не беспокоился.
– Я и не беспокоюсь. Я только говорю, что мог бы и лично зайти…
– Да ну тебя! – Рокко бросает в него скомканный листок бумаги. – У тебя тоже отвратительный характер, ты даже не представляешь насколько. Мы-то с тобой друг друга понимаем, но вот эти, – он обводит рукой стены кабинета, – твои коллеги, не говоря уже о тех, кто в суде не работает, воспринимают тебя как примадонну, как человека, который все хочет сделать сам и ничего другим не оставить, как человека, который тянет одеяло на себя. Ты тянешь одеяло на себя?
– Я? – Фальконе прижимает руку к груди. – Тяну одеяло на себя?
– Так тянешь или нет?
– Я встаю с рассветом, даже в туалет хожу с эскортом, соседи меня…
– Да-да, кря-кря-кря, – Кинничи приставляет к носу руку, изображая утку, – все мы ходим с эскортом, встаем с рассветом и так далее. Так ты тянешь одеяло на себя или нет?
– Нет!
– Так вот и далла Кьеза нет! Дай ему все, что ему нужно, пусть спокойно работает.
– Конечно.
Телефон на письменном столе Кинничи начинает звонить, как только Фальконе встает и направляется к двери.
– А, синьор префект! – говорит Кинничи в трубку. Прикрывает микрофон рукой, посмотрев на Фальконе: – Легок на помине…
– Ни пуха ни пера тебе.
– Передайте ему трубку. Передайте…
Взгляд Рокко темнеет. Фальконе, сжимая дверную ручку, останавливается на пороге. Начальник знаком показывает, чтобы он сел.
– Понимаю. Понимаю, – говорит он в трубку, продолжая мрачно смотреть на Фальконе. И шепчет ему: – Префекта убили. И жену тоже.
Джованни падает в кресло. В голове у него звучат погребальные колокола.
Что тогда, несчастный, скажу я?
Кого призову в защитники,
Если и праведник едва будет в безопасности?
– Даже нацистам это не удалось. Даже нацистам.
Рокко ослабляет узел галстука, ему не хватает воздуха. У него ком в горле. Как будто на шее затягивается удавка.
Они молча смотрят друг на друга, и оба задают себе один и тот же вопрос: кто из них умрет первым? Как. В какой позе. С каким выражением лица. В машине или на асфальте. По одиночке или…
Телефон снова принимается звонить, но ни один не пытается снять трубку.
Коридор наполняется жизнью. Открываются двери, стучат каблуки. Раздаются встревоженные голоса.
Но Рокко и Джованни ничего не слышат. В голове у каждого идет медленная и безнадежная погребальная процессия. Чье лицо поглотит земля?
14. Особые полномочия
Палермо, 1982 год
Автомобиль «аутобьянки A112» кремового цвета, принадлежащий генералу далла Кьезе, покинул Виллу Уитакера около девяти часов вечера. Крышу и лобовое стекло припорошил мелкий песок, напоминающий сахарную пудру, – вечерний сирокко принес его и рассыпал на автомобили, припаркованные во дворе префектуры и во всем Палермо. Эмануэла Сетти Карраро, жена генерала, повернула ключ в замке зажигания и включила дворники, чтобы счистить песок со стекла, потом они тронулись. За рулем сидела она.
Пока они разворачивались, пришла в движение другая машина. Синяя полицейская «альфетта» последовала за ними, держась на расстоянии в несколько метров. Все нормально, все как обычно. За рулем машины – агент полиции Доменико Руссо, который всегда сопровождал их.
– Он поехал? – спросил генерал, пытаясь разглядеть синюю машину в боковом зеркале. – Я его не вижу.
Жена подняла глаза к зеркалу заднего вида:
– Да, он за нами.
Генерал кивнул и опустил стекло, чтобы поправить зеркало.
– Хочешь есть? – спросил он.
– Мамма мия, – улыбнулась Эмануэла.
Они выехали из дворика префектуры и медленно двинулись по виа Данте Алигьери.
Агент Руссо ехал позади и не спускал с них глаз. Но не только он.
– А ты нет?
– Хочу. Не знаю, – пожал он плечами.
– Не знаешь, хочешь ли есть?
Эмануэла повернула к нему лицо, вопросительно улыбнулась.
– Уже и не пойму. В последние дни я так нервничаю… Все бесит.
– Жаль.
Объяснения тут не нужны. За сто дней, прошедшие с тех пор, как далла Кьеза стал новым префектом Палермо, он несколько раз объяснял жене свое положение. Но сейчас решил еще раз объясниться, больше для себя, чем для нее.
– Меня отправили на войну с мотыгой и в спущенных штанах.
– Ага.
– Меня отправили… координировать борьбу с мафией на национальном и местном уровне, – продолжил он, чеканя слова, – но я не знаю даже, в чем заключаются обязанности координатора, эти особые полномочия, которые мне должны были дать. Ничего официально не оформлено. Я такой же префект, как и все остальные, нет никакой иерархии. Комиссар полиции или префект другого города может поступать, как считает нужным, и имеет такую же власть, как и я. Ну и вот, – он покачал головой, – я не понимаю, что я здесь вообще делаю. Меня хотят обдурить, вот в чем правда.
– Сейчас покушаем свежей рыбки, и я тебе покажу, что…
– Все это цирк с конями. Вот что нужно было сказать этому Бокке, который брал у меня интервью. Надо было сказать: «Уважаемый синьор Бокка, выслушайте меня и передайте слово в слово: „Все это цирк с конями. Никто не борется с мафией, никаких особых полномочий у меня нет. Тут никто ни с кем бороться не хочет“».
– Ты бы этого никогда не сказал. Государственный человек так не рассуждает.
– Государственный человек… Государство… Я столько раз повторил это слово, что уже не знаю, что оно значит.
– Ты же воевал, Карло. Что еще может случиться?
Эмануэла погладила его по щеке, но он уклонился от ласки. Префект не хотел, чтобы его жалели.
– Но вообще-то нет, я прекрасно знаю, что такое государство. Может быть, это государство больше не знает, кто я такой, может, государство больше меня не признает.
Некоторое время они молчат.
– Война? – хмыкнул он наконец. – На
