ветерок обдувал наши лица, пока мы сидели в беседке, которую ребята смастерили из снарядных ящиков, рядом с блиндажом.
И-и-и-и!! – начался кошмар, ад.
В предыдущих главах я упоминал об особой дате, не только для меня, но и для всех нас. Это было 15 марта 2022 года, тот злополучный день, когда мы все – наш батальон и другие ребята из различных полков – были вместе в терминале Херсонского аэропорта, и тогда ближе к обеду тоже начался сильнейший артобстрел.
Прошло почти четыре с половиной месяца. Но сегодняшний артобстрел был гораздо сильней и массированней. Но нам было не привыкать – мы все спустились в блиндажи и слушали, как над нами разрывались снаряды крупного калибра. Я выглянул с ротным из блиндажа, и сердце мое забилось в истерике. Две ракеты системы «Хаймерс» попали в штаб 22-го российского полка. Мало того, что горело все вокруг – и земля, и трава, и оставшаяся пшеница на поле, – горели боевые расположения наших друзей россиян, а самое главное – горело здание, где находился мой сын вместе с другими ребятами из медсанбата. Кровь прилила к голове, сердце мое сжалось в судороге, я его не чувствовал.
Везде все рвалось и полыхало, рвался боекомплект, свистели осколки, что-то визжало, перекатывалось. Я стоял и смотрел в ужасе. Выглянул мой командир и сказал:
– Я все понимаю, – сказал он, – чего стоишь, я знаю, тебя мне все равно не удержать, беги к сыну!
И я вместе с ротным рванул. Рванули мы вместе с ним, и все это время, как я заметил, он все-таки пытался меня собою прикрывать! Конечно, огромное спасибо ему за это, но тогда мои мысли были о другом.
Легкие выскакивали наружу, пот струился по нашим лицам. Мы добрались до взлетной полосы, шквал огня все усиливался. Боковым зрением удавалось замечать взрывы и менять траекторию движения. Это некоторым образом вселяло уверенность, что мы все-таки удачно проскочим, прикрываясь зданием терминала. И мы проскочили уже за терминал. Боковая сторона трехэтажного здания полыхала, море огня, взрывающийся БК, осколки, стекло, битый кирпич и бетон. Сколько раз уже приходилось все это видеть и ступать по всему этому?
– Саня, – кричал я ротному, – давай через окопы, через поле, сделаем круг, тогда подберемся к центральному входу.
– Давай, – не замедлил ответить он, и мы помчались. Я с пулеметом, а Саня с пистолетом навстречу огню.
Не так-то просто оказалось пробраться к центральному входу здания, поскольку зданием это сооружение уже трудно было назвать, ибо от него осталась чуть меньшая половина. Слышались душераздирающие крики и стоны, и во всем этом, тем не менее, слышались команды людей, которые руководили разбором завалов и вытаскиванием пострадавших, а они были. И наконец-то мы ворвались в холл здания. Зрелище было плачевным. Правой стороны здания не было, там лишь одни руины, в которых работала спасательная группа, причем, что удивительно, слаженно и довольно-таки хладнокровно. Из-под плиты достали бойца, которого положили на носилки и протиснули в проем, но одного человека не хватало, чтоб нести носилки с раненым. Я бросился на помощь, потому что на раздумья не было времени, ибо у парня была оторвана левая нога чуть ниже колена, а левая рука перебита и болталась на сухожилиях. Боец кричал от боли. Пришлось остановиться, чтобы подобрать его руку, сунуть ее ему в правую и сказать:
– Держись, браток, и терпи, нам всем нужно выжить.
А вокруг бушевало море огня, дым выедал глаза, раненого нужно было срочно выносить, а куда – никто не знал, ибо выход из здания был равносилен самоубийству. Парню укололи промедол. Тот чуть успокоился.
– Парни, – крикнул я россиянам, которые несли носилки вместе со мной, – давайте здесь будем прорываться!
И мы ринулись туда, где мог бы быть проход. Двадцать метров с носилками через растерзанные бетонные плиты, стекло, щебень и еще чего-то. Взрыв, дым, огонь, ужасающая волна воздуха. Две бетонные плиты над нами гулко хрустнули.
– Назад! – дико заорал я.
Парни послушались, и это было вовремя, ибо балка, которая еле держала плиты, не выдержала и рухнула, и только отменная реакция молодых парней позволила нам не остаться под этими плитами.
Плиты внизу под ногами сдвинулись, и правую мою ногу сжало, как клещами.
Ну вот и все – мелькнуло в голове. Но тут все мое естество взбунтовалось!
Больно засаднила нога. Плиты ее держали крепко. Мелькнула мысль, что все, тут и останусь! Ну уж нет! Рванул ногу вверх! Вышла, только без носка и без берца! Но вышла. Спасло то, что берцы у меня были до сих пор летние. Мне так и не удосужились выдать новые, поскольку те, в которых я ушел воевать, были куплены мною в магазине на улице Марии Ульяновой, и они были на боковой молнии (змейке). Именно это и спасло ногу. Молния разорвалась, и мне удалось выдернуть ногу. Потом я много думал об этом и понимал, что если бы была другая обувь, то ногу я выдернуть никак бы не смог.
Ручки носилок больно ударили в ребра под сердце. В глазах от боли потемнело. Дыхание исчезло. Только долгие годы тренировок с задержкой дыхания позволили переждать ступор. Дыхание потихонечку возвращалось. Ребра же дико болели. Я чувствовал их шевеление при каждом движении, и это было мучительно больно, но терпимо. И я терпел, потому что нужно было выжить. Огонь полыхал повсюду, дым стелился то над самыми осколками кирпича и щебня, то вдруг трубой уходил ввысь.
– Стойте, ребятки, нужно искать другой выход, будем возвращаться, здесь через завалы и стену огня нам не пройти.
Проем, через который выносили бойца
Я бросился через пролом и увидел парней из медсанбата.
– Ребята, куда нам с раненым?
– Ты что, не видишь, что делается, пока не знаем.
А здание уже заволакивало черным едким дымом, горело все внутри. Носилки с раненым вернулись назад. С разбитых этажей начали появляться бойцы с различными ранами – кто в голову, кто в руку, кто в спину…
Послышались крики:
– Куда выносить раненых?
Кто-то из медруководства кричал, зажав руками голову и мотыляя ею в разные стороны:
– Я не зна-а-аююююю…
Спас нас переменчивый ветер. Каким-то чудесным образом он увел огонь и дым в другую сторону, возникла некоторая пауза, и парни уже без моей помощи рванули с носилками на выход, где огонь чуть прекратился, и они проскочили.
