и Волгодонске? Разве не из-за них начался рост популярности Путина? Население увидело в нем защитника от террора, отца родного.
– Безусловно, и это повлияло. Вы знаете, это все вместе действовало. Но вот социологи, — социологи, которым я доверяю, — считают, что в большей степени тут сыграла роль экономика. Они видят прямую корреляцию между действиями правительства в социально-экономической сфере и ростом популярности премьера. В результате уже в ноябре — декабре 1999 года у Путина был довольно высокий уровень поддержки электората, что, в свою очередь, позволило ему потратить этот ресурс и на поддержку «Единства». Да и на поддержку некоторых других партий…Он, например, тот же Союз правых сил поддерживал. В меньшей степени, но тоже… В общем, это все одно из другого вытекало. Но в начале августа возможность таких результатов была, конечно, не очевидна. Не очевидно было, что Путин поднимется настолько, чтобы всерьез повлиять на парламентские выборы, что, в свою очередь, создаст возможность для каких-то активных действий на досрочных выборах президентских. В начале августа все это было не очевидно.
Решил ли Путин проблему Чечни?
Возвращаю нашу беседу к теме выбора между Путиным и Степашиным. Этот выбор довольно остро стоял в июле — августе 1999 года.
– Вы тогда занимали активную «антистепашинскую» позицию. Собственно говоря, некоторые считают вас главным лоббистом кандидатуры Путина, даже этаким его «крестным отцом».
– Я бы не сказал, что моя позиция была «антистепашинской». К Степашину я всегда относился и отношусь с уважением. Он вполне достойный человек, честный, порядочный. Тоже с большим политическим опытом. Но в тот момент — сейчас, наверное, мне уже довольно трудно вас в этом убедить, — ситуация складывалась довольно драматично. Нас тревожила разгоравшаяся война на Кавказе… У многих людей в Кремле, не только у меня, было ощущение, что нам нужен какой-то твердый и в чем-то даже жесткий лидер, который должен помочь выбираться из этой ситуации. И это диктовало выбор в пользу Путина. Не то что Степашин плохой, а то, что Путин в чем-то более жесткий, более последовательный, — в то время чувствовалась необходимость именно в таких качествах. Мы ожидали, что Путин их проявит. Честно говоря, мне кажется, эти ожидания в полной мере оправдались. У нас, слава Богу, нет войны. Вторая война в Чечне, которой в полной мере уже занимался Путин, — сначала в качестве премьер-министра, а затем в качестве президента — как-никак, все-таки была прекращена, мы добились мира в Чечне. Там реально был бандитский анклав.
– Я не уверен, что ее вообще следовало начинать.
– Не мы ее начали, ее начал Басаев, вторгшийся в Дагестан.
Войну начал Басаев… Отряд боевиков в 650 человек пересек административную границу между Чечней и Дагестаном, а потом быстро вышел обратно. Наверное, следуя логике, стоило бы просто-напросто укрепить этот участок границы, а не навалиться на маленькую республику всей многократно превосходящей военной мощью, не разбирая при этом, где боевики, где мирные люди. Для мирных людей это принесло неисчислимые беды. Чеченцы никогда нам этого не простят.
Волошин:
– Знаете, легко рассуждать, наблюдая за происходящим со стороны. Сторонний наблюдатель не чувствует всего драматизма ситуации.
– Вы считаете, тот режим, который там сейчас установился, это то, что нужно Чечне и то, что нужно России? Если бы не подпитка гигантскими дотациями из Центра, этот режим не сохранился бы и дня…
– Слушайте, с тем кровавым месивом, которое там было, все-таки было покончено. Разумеется, чтобы окончательно выбраться из его последствий, потребуется много времени, это долгая история, это непросто. Но в целом мы уже перевернули эту страницу. Если говорить всерьез, стратегически, об этой проблеме, конечно, там, в Чечне, должно вырасти новое поколение, поколение людей, которые не помнят этой войны, которые выросли уже в новых условиях, без войны. Дети гражданской войны — они всегда травмированы этой войной. То поколение, которое там выросло сейчас, оно во многом еще помнит войну и те ужасы, которые там были. Там же реально была гражданская война. Одни чеченцы убивали других. И российская армия, и силовые структуры участвовали в этой войне. Там была реальная гражданская война. И было явное международное участие, как это часто бывает во всех гражданских войнах. Сейчас де-факто там мир. Я все-таки исхожу из того, что величайшая ценность на земле — это человеческая жизнь. А там в то время каждый день сотнями, тысячами погибали люди. Каждый Божий день! Даже когда там были относительно спокойные периоды. Да, там было рабовладение, много чего было… Мы все это знаем. Там каждый день происходило что-то ужасное. Жизнь людей там была ужасна. Сейчас там жизнь относительно спокойная… Да можно рассуждать, насколько там авторитарный или не авторитарный режим управления, это правда, но там сейчас люди не гибнут! Там уровень жизни растет каждый год.
– Если судить по сообщениям прессы, — люди там продолжают гибнуть. Невинные люди.
– Но большинство людей живет в относительной безопасности. Да, там иногда случается что-то трагическое, но это, слава Богу, не каждый день и не так масштабно. Там дети по утрам идут в школу, там работают больницы, там работают университеты, там работают все-таки социальные органы. Этого же всего не было! Дети не ходили в школу, не было ни больниц, ни лекарств. Там был бандитизм, произвол человека с автоматом. На каждом углу ты не знал, что с тобой сделают. Сейчас там совершенно другая ситуация. Можно ли считать, что вопрос с Чечней полностью решен? Да нет, конечно. Республика должна прожить в мире и спокойствии несколько поколений, дождаться смены поколений. Только тогда можно будет считать, что эта страница окончательно перевернута. Там пострадали сотни человек. У каждого там есть погибшие родственники. Как это все чеченцы могут забыть? Это не то, что забывается легко за два — за три года. Люди должны потихонечку привыкнуть к мирной жизни, как к ежедневному восходу и заходу солнца.
Два президента, два начальника
Итак, Волошин, как видим, полностью оправдывает выбор преемника, сделанный Ельциным в 1999 году. Оправдывает объективными обстоятельствами, сложившимися в тот момент. Примешиваются ли к этой вроде бы объективной оценке какие-то субъективные, человеческие мотивы — отношение моего собеседника к двум российским президентам, с которыми Волошину довелось работать, с которыми он тесно общался. Все-таки Ельцин и Путин — два совершенно разных человека. Как мне кажется, не только по взглядам на пути развития страны. Это сейчас уже ясно — эти взгляды у них совершенно
