Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 126
них. Антисемитизм, нацеленный против себя, изначально создали сами евреи. Мне неизвестна никакая другая нация, настолько обуреваемая самокритикой. Даже после Холокоста евреи в своих собственных глазах не выглядели непогрешимыми. Напротив, известные евреи выступили с резким осуждением жертв за то, что те не защищали себя и не дали вооруженный отпор. Способность евреев принимать любые критические замечания и обвинения и сурово бичевать самих себя – одно из чудес человеческой натуры.
Чувство вины распространилось и укоренилось среди евреев, которые желают изменить мир к лучшему, среди социалистов, анархистов, но главным образом среди еврейских художников. Денно и нощно в пламени этого чувства рождаются ужас, ранимость, самокритика, а иногда и тяга к саморазрушению. Короче говоря, это не слишком достославное чувство. Но в его пользу можно сказать лишь одно: оно не приносит вреда никому, кроме тех, кто им поражен.
Рот: В «Бессмертном Бартфуссе» Бартфусс «непочтительно» спрашивает бывшего мужа своей умирающей любовницы: «Ну и чего мы, выжившие в Холокосте, добились? Наш великий опыт хоть в чем‐то нас изменил?» Роман каким‐то образом задается этим вопросом буквально на каждой странице. Мы ощущаем в одиноких мечтаниях и печалях Бартфусса, в его недоуменных попытках преодолеть свою замкнутость, в его тяге к общению, в его безмолвных скитаниях по израильскому побережью и загадочных встречах в замызганных забегаловках ту боль, которой наполнена его жизнь после грандиозной катастрофы. Об уцелевших евреях, которые сразу после войны промышляют контрабандой и торговлей на черном рынке в Италии, вы пишете: «Никто не знал, как устроить свою спасенную жизнь».
Мой последний вопрос, прямо связанный с этой проблематикой «Бессмертного Бартфусса», вероятно, чересчур всеобъемлющий. Из того, что вы, бездомный подросток, скитавшийся по Европе после войны, наблюдали своими глазами, и из того, что вы узнали за сорок лет жизни в Израиле, вы вывели характерные общие черты в опыте тех, чьи жизни были спасены? Чего добились выжившие в Холокосте и что в их жизни необратимо изменилось?
Аппельфельд: Верно, это болезненный вывод моей последней книги. Косвенным образом я уже попытался ответить там на ваш вопрос. Но сейчас я попробую немного развить мысль. Холокост принадлежит к тому типу колоссального опыта, который вынуждает человека умолкнуть. Любое высказывание, любое заявление, любой «ответ» окажется недостаточным, несущественным и, может быть, даже смешным. Даже величайшие ответы могут выглядеть мелкими.
С вашего позволения, приведу два примера. Первый – сионизм. Вне всякого сомнения, жизнь в Израиле дает выжившим в Холокосте не только безопасное место, но также и чувство, что не весь мир – воплощение зла. Хотя дерево было срублено, корни его не засохли: несмотря ни на что, мы продолжаем жить. Но эта удовлетворенность не может отменить уверенности выжившего, что он или она должны чего‐то добиться в своей спасенной жизни. Выжившие прошли через страшные испытания, которые больше никому не довелось перенести, и другие ждут от них вести, какого‐то ключа к пониманию человеческого мира – примера человеческой судьбы. Но выжившие, конечно, не в силах осуществить возложенные на них великие задачи, поэтому они и ведут тайную жизнь, постоянно находясь в бегах и в укрытии. Беда лишь в том, что в мире больше нет мест, где укрыться. И возникает чувство вины, которое год от года все разрастается и превращается, как у Кафки, в обвинение. Рана слишком глубока, и бинты не помогут. Даже такой бинт, как еврейское государство.
Второй пример – отношение к религии. Парадоксальным образом, в знак уважения к своим убитым родителям, многие выжившие в Холокосте обратились к вере. Я знаю, какие душевные терзания порождает этот парадокс, и я их уважаю. Однако обращение к вере родилось из отчаяния. Не стану отрицать обоснованности этого отчаяния. Но это удушающая для человека ситуация, это своего рода еврейское монашество и косвенное самонаказание.
Моя книга не предлагает выжившему ни сионистское, ни религиозное утешение. Выживший Бартфусс испил горькую чашу Холокоста до дна, и теперь этот яд течет в его жилах. Он пьет «черное молоко», о котором писал Пауль Целан, утром, днем и вечером [98]. У него нет преимущества ни перед кем, но он не утратил человеческого лица. Это хоть и не великое достижение, но все же что‐то.
Беседа с Иваном Климой
Прага, 1990. Опубликовано в New York Review of Books 12 апреля 1990: «A Conversation in Prague»
Родившийся в Праге в 1931 году Иван Клима получил то, что Ян Котт называет «европейским образованием»: творчество этого прозаика, критика и драматурга было запрещено в Чехословакии коммунистическими властями (и члены его семьи тоже подверглись гонениям), а в детстве его вместе с родителями-евреями нацисты вывезли в концлагерь Терезин. В 1968 году, когда русские ввели войска в Чехословакию, Ивана не было в стране: он остановился в Лондоне по пути в Мичиганский университет, где ему предстояло осуществить постановку одной из своих пьес и прочитать курс литературы. Когда весной 1970 года его преподавательская деятельность в Энн-Арборе завершилась, он вернулся в Чехословакию с женой и двумя детьми и стал одним из «великолепной горстки» интеллектуалов – так назвал Климу и его кружок в беседе со мной за ланчем профессор, недавно восстановленный в должности в Карловом университете, – чья принципиальная оппозиционность режиму чрезвычайно осложнила их повседневную жизнь.
Из его пятнадцати или около того опубликованных романов и сборников рассказов написанные после 1970 года увидели свет только на Западе, в основном в Европе; лишь две его книги – причем не из самых лучших – вышли в Америке, где творчество Климы остается практически неизвестным. Так совпало, что роман Ивана Климы «Любовь и мусор» [99], написанный под впечатлением нескольких месяцев работы дворником в Праге в семидесятые годы, был опубликован в Чехословакии в тот самый день в феврале 1990 года, когда я прилетел с ним повидаться. Он приехал встретить меня в аэропорт, проведя утро в пражском книжном магазине, где купившие его новую книгу читатели выстроились в длинную очередь за автографом (за неделю, проведенную в Праге, самые длинные очереди, которые я видел, выстраивались за мороженым и перед книжными магазинами). Первый тираж «Любви и мусора», его первой за двадцать лет публикации на чешском, составил 100 тысяч экземпляров. А ближе к вечеру Иван узнал, что другая его книга, сборник рассказов «Мои веселые утра», была напечатана в тот же день и тоже тиражом в 100 тысяч. В течение трех месяцев после отмены в стране цензуры в театре была поставлена одна его пьеса и еще одна показана на телевидении. И еще пять его книг должны появиться в этом году.
«Любовь и мусор» – история известного чешского писателя, «попавшего в тиски запрета» и вынужденного зарабатывать на жизнь работой дворника; на несколько лет он обретает свободу от клаустрофобной духоты семейной жизни – от верной жены, которая мечтает осчастливить людей и пишет исследование о самопожертвовании; от двух нежно им любимых детей; от романа с взбалмошной, не вполне нормальной, привередливой
Ознакомительная версия. Доступно 19 страниц из 126
