исключения даже для знакового убийства, которое могло бы лечь в основу важного политического мифа. Правила забвения едины для всех, и сам факт неконтролируемой памяти, очевидно, представляется государству потенциально опасным и неблагонадежным – даже когда объект памяти по всем признакам соответствует правильной системе ценностей и вроде бы никак не может быть использован во вред государственным делам.
Еще загадочнее – с расследованием. О нем не скажешь, что его нет, напротив – оно как будто закончено и сдано в архив. Имена убийц названы чуть ли не в первые часы после преступления. Традиционно закрытые российские спецслужбы продемонстрировали беспрецедентную гласность, опубликовав, вероятно, все имеющиеся у них в распоряжении видео с участием названной ими убийцы – вот она на одной границе, вот на другой, а вот она звонит в домофон, смотрите. ФСБ рассказала и о том, что убийца всюду ездила с ребенком, а еще у нее был сообщник. Нам показали «мини-купер» убийцы и ее украинское удостоверение. Государственные медиа съездили также по донбасским адресам, связанным с убийцей и сообщником. Разве этого не достаточно, чтобы считать дело раскрытым?
И странно об очевидных вещах говорить как о чем-то сенсационном, но вообще-то нет, так дела не раскрываются. Какими бы красочными ни были пресс-службистские ролики, сами по себе они не более чем художественное кино про какую-то женщину, которой, может быть, вообще не существует, а если и существует, то сама ее причастность к преступлению никак не доказывается ни тем, что она дважды под разными именами пересекала границу, и ни даже тем, что она снимала (а она снимала, точно?) квартиру в доме Дугиной. Последняя новость о том, что СК намерен объявить Наталью Вовк в розыск, датирована 23 августа – ну и как, объявили, ищут? Запрашивали ли Эстонию (эстонцы говорят, что нет), искали ли по линии Интерпола, да в конце концов – к самой дружественной сейчас стране, к Донецкой народной республике, из которой Вовк приехала в Россию – обращались? Пограничников, которые ее пропускали туда и обратно, хотя бы допрашивали? Делали ли вообще что-нибудь кроме тех двухнедельной давности роликов, которыми, как сейчас кажется, все и ограничилось?
Люди, которые в конце августа натужно публично плакали и обещали не забывать и не прощать – по их-то поводу никаких иллюзий нет, им сказали забыть, они забыли. Но теракт в Подмосковье не может быть эпизодом только партийной или корпоративной жизни, это объективно общенациональное ЧП, а расследование его – безусловный предмет общественного интереса. Сейчас все выглядит так, что дело Дугиной не расследуется и не будет расследовано, и даже сюжетная линия с Вовк пока больше похожа на запутывание следов, чем на поиск преступников и вообще истины. Это не значит, конечно, что за убийством Дугиной обязательно стоят российские спецслужбы – оставим эту версию проукраинским радикалам, но вопросов к ФСБ это не отменяет. Если спецслужбистская версия верна хотя бы в том виде, в каком она проиллюстрирована видеозаписями, женщина, меняющая имя и цвет волос на въезде и выезде в страну, больше похожа на объект нескольких оперативных разработок – может, эфэсбэшники ее вербовали, может, просто следили за ней, имея на нее какие-нибудь другие виды, и сами потом удивились, когда она оказалась у домофона в подъезде Дугиной. В конце концов, это же ФСБ, о которой достоверно известно только, что она умеет и любит фабриковать дела формата «пойман экстремист, обнаружена литература», а все остальные свойства ведомства вызывают хронические сомнения в его профессиональной состоятельности – странно ждать чего-то серьезного от людей, готовивших встречу с цветами российских танков в Киеве.
Наиболее серьезным аргументом в пользу причастности к убийству Дарьи Дугиной украинских спецслужб остается молчание украинской (если не брать Илью Пономарева) и западной стороны – тот случай, когда не хватает коллективного «беллингкета», который бы со всеми посадочными талонами, чеками за такси и отпечатками пальцев отследил бы все передвижения и Вовк, и того второго мужчины, о котором говорила ФСБ, и заодно каких-нибудь сотрудников ГРУ, которые, если бы делом занимался Христо Грозев, в этой истории наверняка всплыли бы. Наталья Вовк не в последнюю очередь выглядит подозрительной потому, что до сих пор не дала интервью хотя бы Би-би-си – можно допустить, что ее уже нет в живых, но ведь и факт смерти должен быть однозначным, если человек умер, то свидетельство о смерти и могилу найти можно, а никто не находит. Точнее – не ищет.
Кто бы ни убил Дугину, раскрытие ее убийства никому не нужно. Если за убийством стоят украинцы, им политически вредно брать на себя ответственность за теракт в Москве, да и российская сторона, проворонившая такой удар, вряд ли будет рада, если диверсия в настолько глубоком тылу окажется доказанной. Если же Украина к убийству не причастна (и если верна любая другая версия – маньяк, коммерческие разборки, ошибка, да что угодно вплоть до вышедших из-под контроля оперативных игр) – то же самое; по крайней мере, российская сторона окажется в неловком положении из-за того, что ФСБ уже успела уверенно указать на украинский след. Лучше уж оставить все как есть – лишний раз не напоминая о случившемся и не предпринимая никаких процессуальных и следственных шагов, консервируя дело в нынешнем нерасследованном состоянии. Возможно, такая развязка – когда все дружно все забыли и делают вид, что ничего не было, – снижает риск будущих терактов и громких убийств; они ведь нужны, чтобы шокировать и запугать общество, а в российских условиях это невозможно, эффект любого ЧП сводится к нулю сознательными усилиями государства, и если так, то и убивать нет смысла. Такой вынужденный, от безысходности, гуманизм.
9 сентября 2022
Спецоперацией сейчас в России называют войну, но вообще слово вошло в моду лет двадцать назад, во время второй Чечни, причем саму войну (официоз предпочитал аббревиатуру КТО, «контртеррористическая операция», но возможностей всерьез всем навязывать свою терминологию у власти тогда еще не было) тогда войной и называли, а «спецоперация» – это было что-то более локальное и чаще в тылу, допустим, захват НТВ в 2001 году называли спецоперацией, или какие-нибудь политические интриги; подразумевалось, что Владимир Путин, будучи выходцем из КГБ, ко всем своим президентским задачам относится как спецслужбист к заданию, основной упор делая на конспирацию, запутывание и заметание следов, дезинформирование противника и его дискредитацию – в какой-то момент в газетной политологии нулевых это стало общим местом и банальностью, приелось, но сейчас, когда спецоперация – это главное, что происходит
