в руках, а вторая еще нет, и вот он своим ножичком расчленяет первую, бросая куски ее мяса во вторую – ну да, опять не попал, но сейчас вот отпилю голову и головой уж точно попаду. Кому не нравится такое описание, придумайте более точное, но даже в более нейтральном изложении все происходящее будет упираться в персональное безумие Владимира Путина, заменившее собой всю относительную сложность довоенной России, и даже по событиям этих выходных – легко представить, что решение об оставлении (если считать, что там вообще было решение, а не просто бегство) харьковских районов принимали генералы, но уж удары-то по критической инфраструктуре – кто, кроме лично Путина, мог приказать их совершить? И, возможно, это единственная внутриполитическая новость, заслуживающая внимания всерьез – Россия за полгода растеряла кучу всего, тысячи человеческих жизней, арсеналы, экономический потенциал, само будущее, но что осталось неизменным – приказы Путина выполняются, и если говорить об оптимизме («оптимизме»), то вот он – когда все закончится, и когда армия вернется с украинских руин на руины российские, государственное и политическое устройство России останется неизменным, вертикаль не пошатнется, приказы Путина так и будут выполняться – но, понятно, уже обращенные внутрь общества, то есть репрессии, мобилизационная экономика, идеологические дела и прочее. Они ушли из-под Харькова, но понимает ли кто-нибудь, как они уйдут из России, да и могут ли уйти вообще?
Исторический тупик в сочетании с безумием и при этом безальтернативностью Путина делает единственно возможной развязку, которую вызовет именно его, Путина, решение – чтобы все закончилось, нужна историческая ошибка того же масштаба, как та, что была совершена 24 февраля. Все ключи от российского государственного механизма в руках у Путина, и решающий ход тоже в любом случае за ним. Что это может быть – массовая мобилизация, атака на третью страну или действительно ядерный удар, думать страшно, и по-хорошему, именно этот страх и должен быть всероссийским объединяющим чувством. Возможно, он им уже стал, но этого пока не видно за трескотней пропаганды и оптимизмом глупых людей, среди которых Z и анти-Z примерно поровну – у одних сейчас истерика нищего, ставшего вдруг богатым и понимающего, что ничем хорошим это не закончится, у других – видимо, просто нелюбовь к России, нашедшая этой весной наконец-то легитимное обоснование, но и те, и другие оптимисты, а нам сейчас не хватает даже не пессимизма – страха. Матрос, бросая нехрупкий груз в раскрытый люк, по уставу должен кричать «бойся!» на случай, если там кто-то есть. Пусть это будет самым актуальным гражданским лозунгом – бойся! Сейчас нужно бояться – и смерти, и тюрьмы, и голода, и бедности, и любой катастрофы, которая заденет даже тех, кто в глубоком тылу. Страх объединит, страх излечит, страх укажет путь, а даже если парализует – может, несделанный шаг кого-то и спасет. Оставим бесстрашие дуракам, добрых пожалеем, над заслуживающими даже и позлорадствуем. Бояться – не стыдно и не глупо, и уж нынешняя-то ситуация по-настоящему заслуживает того, чтобы бояться. Бойтесь, господа – все самые большие гадости совершаются с самым бесстрашным выражением лица.
16 сентября 2022
Желать или не желать российской стороне поражения в войне на Украине – то же самое, что желать или не желать покойнику смерти или говорить или не говорить «совет да любовь» разведенной паре. Поражение случилось 24 февраля и осталось давно позади, о нем уже и вспоминать нет особого смысла, а тем более – формулировать по отношению к нему гражданскую позицию, которая уже никому не нужна. Курица, которой отрубили голову, но она еще долго бегает и требует мобилизации или ударов по «центрам принятия решений» – может быть, ее вид завораживает, но точно не пугает и не вызывает сочувствия. И до войны можно было догадываться, что с задачей разрушения своего государства может справиться только сам Путин, война догадку подтвердила. Что осталось от Российской Федерации – Пригожин в колониях, Кадыров с «самомобилизацией», брошенные учителя, прифронтовой Белгород. Построссийская реальность уже не вызывает живых эмоций, она привычна и естественна, а Путин в Самарканде похож на героя советской книжки, продающего в Париже свое несуществующее поместье Порточки. Ежедневные смерти тех, кто пытался связать свою судьбу с Российской Федерацией, не кажутся частью военного сюжета – луганские прокуроры и херсонские чиновники гибнут не в бою, а буквально под обломками российского государства, на которое они зачем-то сделали жизненную ставку, не замечая или даже не желая замечать его несостоятельности. Кто реалист, тот бежит от рушащихся конструкций, но тут уже вопрос, далеко ли получится убежать, и не окажется ли, что весь маршрут, каким бы крутым он ни был, блуждает среди обломков и ведет в новый тупик.
Борис Акунин называет уехавших из России самой массовой за все годы протестной демонстрацией. Поддерживая метафору, заметим, что и протестные демонстрации на протяжении всей путинской эпохи были пусть и особенной, но все же частью общего ее политического устройства, в котором прогулки по бульварам и митинги на проспекте Сахарова играли отведенную им роль, и не было ни одного случая, когда они как-то угрожали бы устойчивости власти. Впрочем, не вполне корректно уравнивать тех, кто старается сегодня держаться как можно дальше (и здесь речь не только и не столько об уехавших) от рушащегося государства, с теми, кто в разное время пытался его каким-то образом улучшить – у «умного голосования» и неготовности быть жертвой природа принципиально разная, а скорость перемен и непредсказуемость развязки располагают к тому, чтобы думать уже о будущих рисках. И в разделе путинского наследства, и, что тоже вполне вероятно, в возможной реставрации обязательно найдутся те, кто захочет рассчитывать на поддержку самых широких общественных кругов, и когда завтра сменится повестка, а у Путина обнаружится преемник, приемлемый для многих из тех, кто сегодня недоволен войной, а возрождаемая Россия потребует какого-нибудь неприятного народного единства – будет что-то вроде наводнения в Крымске, когда в Москве, стоя плечом к плечу, гуманитарную помощь упаковывали активисты Болотной и омоновцы, еще вчера их избивавшие. Чем может стать такое единство – да только вторым изданием путинщины, даже если все будет упаковано в депутинизаторскую риторику. С военными рисками все и так ясно, время думать о послевоенных – обреченность нынешних заклинателей ядерного удара сомнению не подлежит, вопрос, кто придет за ними, и здесь отсутствие приемлемых вариантов кажется не менее впечатляющим, чем на самой войне. Дело не в том, что на завтрашних улицах появятся вернувшиеся
