с Россией, самое время вернуться к двадцатилетней давности разговору. За эти годы, помимо прочего, померк образ Путина-кагэбиста – сам он не раз давал поводы понять, что давняя командировка в ГДР и пребывание на шестерочных конторских должностях на формирование его характера оказали меньше влияния, чем пресловутая подворотня и позднейшее вице-мэрство в Петербурге девяностых, имевшем понятно какую заслуженную репутацию, то есть перед нами, если описывать его характер, по крайней мере, сочетание чекистского и криминального воспитания. Возможно, впрочем, обе составляющие друг другу не так сильно противоречат, но, рассуждая об этом, стоит иметь в виду чрезмерную романтизированность самого чекистского образа соответствующим кино – как советским, так и, вероятно, западным, в реальности же сама субъектность лубянского ведомства в советские годы (сейчас ее, вероятно, больше, но мы не про сейчас) остается под вопросом – даже если сам личный состав, к которому в свое время принадлежал и Путин, относится к себе как к особой социальной группе, своего рода рыцарскому ордену имени Дзержинского, в действительности госбезопасность была не более чем инструментом в руках другого ордена, называвшего себя этим словом, между прочим, даже вслух (устами Сталина), и если искать корень путинской власти, нащупывать линию ее преемственности, то не Лубянка, а Кремль и Старая площадь до сих пор находятся в основе всего, а сама правящая группа прямо наследует партии, и те свойства российской власти, которые так удобно было списывать на корпоративную традицию лубянских оперативников, происходят скорее от той из начала ХХ века подпольной террористической организации, противостоявшей обществу и сто лет назад, и теперь – задумайтесь о навязчивой советской мантре «Народ и партия едины» именно как о способе маскировки того противостояния, которое еще в царские времена было заложено в основу партийного устройства и никуда не делось до сих пор.
Законспирированная структура, подменяющая собой формальные институты, заведомое несоответствие лозунгов и реальных задач, система агитации и пропаганды, подразумевающая обязательное манипулирование обществом, да и сама родина, ненужным привеском болтающаяся возле партии – здесь нет спецслужбистской специфики, это подпольщики, однажды занявшие место государственной власти, но сохранившие все свои прежние привычки и навыки – собственно, и Красная армия, которая сейчас как-то по-другому называется, была создана как инструмент партии и существует именно в этом качестве до сих пор.
Крушение советской системы нанесло болезненный удар по государственной модели, сконструированной большевиками, и дальнейшее ее возрождение, в основном пришедшееся на путинские годы, не стоит, конечно, упаковывать в конспирологическую теорию – у них нет секретной инструкции, доставшейся от Ленина и Троцкого (и Парвуса), нет ничего, что выходило бы за пределы смутного «так положено» и «так надо», и образцом, едва ли осознаваемым, служит не доисторическая ленинская или сталинская модель, а та, которую они застали – вырожденческая и полудохлая брежневская. Они идут к образцу 1982 года, не помня и не понимая, зачем он, но другой исторической миссии у них, очевидно, просто нет. Даже в монархиях ответ на вопрос, что такое власть, гораздо более четкий, и это не вопрос тайного знания, а что-то ближе к смыслу жизни – как быть, если система создавалась для мировой революции, потом цель затерлась и отвалилась, а система осталась.
С этой точки зрения украинская война как первое за годы соприкосновение с внешней реальностью стала и первым полноценным тестом на жизнеспособность, первой настоящей спецоперацией, воспроизводящей структуру первых, небольших спецопераций двадцатилетней давности. Говорить одно, подразумевать другое, делать третье, к народу при этом относиться как к опасному врагу или, по крайней мере, помехе – насколько такое поведение может быть осмысленно, возможно ли достижение успеха и что здесь может быть успехом само по себе? – полугода, очевидно, достаточно, чтобы увидеть, насколько жизнеспособна сама эта модель, основанная на двоемыслии, самообмане и механическом воспроизведении ритуалов и обрядов, которые вдруг оказываются важнее всего (в четверг, пока украинцы заходили в Балаклею, Путин по видеосвязи открывал памятник ВОВ под Донецком). Война – частный и экстремальный случай этой системы отношений с реальностью, но разве иначе были устроены все эти двадцать с лишним лет, у них ведь спецоперацией было и обнуление конститиуции, и борьба с ковидом, да даже и сочинская Олимпиада или благоустройство Москвы – дело ведь не в том, хорошее дело делают или плохое, а – как делают и что имеют в виду. Нынешняя спецоперация, будучи самой масштабной и самой трагической из всего двадцатилетнего цикла, ужасает, но и внушает надежду именно на то, что система с ней не справится, и сломается вся модель, в которой во главе государства стоит группа маньяков-конспираторов. Народ и партия не едины, конечно – все идет к тому, что останется только один.
12 сентября 2022
Оптимизм традиционно – одно из тех человеческих качеств, которые считаются положительными, оптимист по умолчанию хороший человек, добрый. В сентябре 2022 года кажется, что нет ничего омерзительнее оптимизма. Z-оптимист радуется ударам по украинской гражданской инфраструктуре и надеется, что впереди еще много ударов (отдельно впечатляет явная методичка на тему «нам оттуда пишут простые люди, говорят, что все стерпят»), проукраинский оптимист черпает надежду в новых успехах ВСУ, стараясь, очевидно, не вспоминать классическую путинскую байку про крысу, которая в наших условиях предполагает самую шокирующую мораль вплоть до ядерного удара. Здесь нет, впрочем, повода поглядывать на оптимистов свысока, тем более уравнивая «тех» и «этих», и даже другое очевидное здесь человеческое качество – глупость, – не кажется отягчающим обстоятельством, более того – возможно, глупость теперь срабатывает как естественный механизм самозащиты, позволяющий хотя бы на уровне органов чувств укрыться от ледяного ветра истории, которая теперь как будто осталась единственным субъектом, доказавшим в военно-украинском сюжете свою состоятельность. Когда оптимист видит хороший, приемлемый выход из ситуации – это значит не то, что выход есть, а то, что перед нами оптимист. Из нынешней исторической ситуации хороших и приемлемых выходов нет – это ясно с 24 февраля, и любые события на фронте и в тылу подтверждают только это описание перспектив России, и никакое больше. Что бы ни менялось вокруг, безвыходность ситуации остается единственной постоянной величиной.
Перед войной и в начале ее Владимир Путин опробовал в отношениях с Украиной все доступные ему ролевые модели в диапазоне от насильника («терпи, моя красавица») до доброго друга («товарищи офицеры, свергайте нацистов и наркоманов»), но ни одна из них не оказалась ему по силам, и очень быстро единственным доступным ему способом поведения оказалась модель невезучего маньяка, у которого одна жертва
