весь рейтинг и весь политический успех первых месяцев – исключительно на антитеррористической риторике. Такое доказательство ни к какому делу не подошьешь, но именно на него, а вовсе не на рязанский сахар, нанизываются все остальные сомнения и подозрения, и нет ничего неприличного в том, чтобы это признавать – без взрывов Путин не стал бы президентом, и это главный повод не верить официальной версии, в которой взрывы имеют отношения только к боям на Кавказе и к радикальному исламизму.
Все остальное – незначительные, в общем, детали, они же – повод для конструирования версий и задавания вопросов. Трудно представить себе, что боевики Басаева могли по случайности так мощно, внеся решающий вклад, подыграть ельцинскому Кремлю. Не менее трудно представить и тогдашние российские спецслужбы – нищие, не очень де-еспособные, коррумпированные, – в роли организаторов и исполнителей такой масштабной и такой дьявольской провокации. Их потолок – действительно сахар в Рязани, не выше. Возможно, в распоряжении тогдашнего Кремля был какой-нибудь еще, менее громоздкий и более простой, чем ФСБ, и оттого более эффективный инструмент – допустим, дружественные конкретным чиновникам ОПГ. Не стоит забывать, что в те годы (и до самого 2004 года, пока главный герой не умер от загадочного отравления) политические инсайдеры любили рассуждать о тайном влиянии Романа Цепова, владельца близкого к Путину в Петербурге охранного агентства – между прочим, одиозный Михаил Полторанин (министр печати и вице-премьер в начале 1990-х и друг Льва Рохлина) рассказывал, что карьера Путина в девяностые и приобрела свою вертикальную траекторию после убийства Рохлина – по версии Полторанина, Путин привлек Цепова к решению проблемы с Рохлиным и именно за это был назначен директором ФСБ, а потом и преемником. Наконец, чтобы совсем не запутаться в конспирологии, можно предположить, что да, взорвать дома придумал условный Басаев, а роль российских спецслужб сводилась к тому, чтобы сознательно ему в этом не мешать – уж такая-то задача Лубянке 1999 года точно была по плечу.
Суммарно – ну да, за 23 года история приобрела классическую форму загадки без ответа, и чем дольше над ней думаешь, тем больше вопросов возникает, и тем интереснее интеллектуальная игра, но именно игра, не более, потому что за эти годы (и конечно, особенно за эти семь с лишним месяцев) количество неконспирологических претензий к Путину, количество его деяний, которые можно квалифицировать как полноценное преступление, достигло таких величин, что взрывы домов, даже если вы считаете, что за ними стоял Путин, останутся где-то на второй странице общего рейтинга. ФСБ сейчас действительно взрывает Россию, Путин взрывает Россию, никто не прячется и не стесняется, и на этом фоне 1999 год с его загадками – уже не конспирология, а археология.
С той же меркой стоит подходить и к загадочным (или «загадочным») страницам новейшей украинской военной истории. Собственно, о взрывах домов сейчас и вспоминают, доказывая, что Крымский мост на самом деле взорвала российская сторона – и это тоже, наверное, интересно и увлекательно, но так же бессмысленно с той точки зрения, что, если пересчитывать эту войну на крымские мосты или на кадиллаки с погибшими пассажирами, война будет стоить тысячи или десятки тысяч мостов, и какой бы ни была разгадка, никто не скажет, что именно взрыв на мосту был самым страшным из случившегося после 24 февраля. Ада так много, что можно позволить себе быть щедрым – хотите, считайте, что мост подорвали украинцы, хотите – обвиняйте российскую сторону. Вам это действительно важно? А почему?
14 октября 2022
21 сентября, в стартовой своей точке, мобилизация (с амортизирующим эпитетом «частичная») была словом из речи Путина, новым медийным мемом, нет, с самого начала не смешным, грозящим смертью, но все же помещенным в большой контекст, в котором и сводки с фронта, и референдумы на завоеванных территориях, и международные дела, и Илон Маск, и очереди на Верхнем Ларсе, ну и дальше что было – взрыв на Крымском мосту, назначение Суровикина, удары по украинским городам, споры о том, чем это все закончится – слово «мобилизация», шокировавшее в первый день, на третью неделю терялось среди других важных слов, оставаясь, может быть, поводом для военной аналитики, но не выдерживая уже конкуренции с другими более громкими словами и более захватывающими сюжетами. Первые смерти мобилизованных проникали в новости с черного хода, из провинциальных пресс-релизов, как будто даже ни на что и не претендуя – и оказались вдруг сильнее любых других новостей, даже надоевших уже (и потому нестрашных) слухов об атомной бомбе.
Про первых погибших сказали только, что их было пятеро (и журналисты Би-би-си потом искали имена, выяснили три из пяти), но безымянность только усиливает впечатление – когда не имеет значения, как его звали, сколько ему лет, и где там на карте тот отдаленный район, из которого забрали именно этого парня. Личность остается где-то по ту сторону мобилизации, и к моменту гибели человек ни именем, ни лицом уже не отличается от тысяч других, которых уже забрали, или заберут завтра, или даже кому обещали («бронь!») его не трогать. Тот случай, когда на месте одного из пяти погибших может быть любой из остальных – москвич, провинциал, молодой, старый, женатый, холостой, бездетный, многодетный. Те пятеро оказались первыми в бесконечной очереди, и очередь постоянно движется; вечером того дня, когда стало известно о гибели пятерых челябинских, Лосева написала о погибшем московском чиновнике, наутро в новости попал парень из Бурятии, дальше будет еще кто-нибудь откуда-нибудь, и тут можно было бы добавить, что новых погибших нужно будет ждать, если не остановить происходящее безумие, но понятно ведь, что никто его никак не остановит, оно так и будет продолжаться, и если первые гробы стали шокирующей новостью, то следующие будут уже в порядке вещей.
Могут ли отношения между властью и обществом упроститься сильнее, чем за эти три недели? Вместо государственной системы теперь – конвейер по отправке случайных людей умирать, и даже если, помимо этого, у конвейера есть какие-то другие, более мирные функции (или их уже нет?), они перестают иметь значение, остается только смерть, все ради нее – ей служит мент, караулящий у метро, ей служит губернатор, ей служит министр, ей служат все вплоть до последнего военкора, и в сравнении с ней – разве интересен кому-нибудь Илон Маск, разве есть что-то, заслуживающее внимания, в интриге вокруг Шойгу и Пригожина, в расследовании по Крымскому мосту, вообще в чем угодно?
Никто не говорит, конечно, что
