гадать – может быть, после очередного раунда ударов по украинской инфраструктуре окажутся возможны переговоры, может быть, случится прекращение огня, может быть, наоборот, эскалация вплоть до ядерной или, как сейчас модно надеяться в Z-кругах, белорусская армия сможет выступить в роли геймчейнджера. Но любой из этих вариантов отстоит по времени от текущего момента – в каком-то случае на дни, в каком-то на месяцы, в любом случае, нет такой развязки, которая произошла бы немедленно. При этом цена, которую платит за войну Россия, растет каждый день. Теоретически должна быть какая-то отметка, за которой цена будет непомерной – условно, если удержание Херсона возможно только ценой гибели всех имеющихся на фронте людей, наверное, от героической обороны города стоит воздержаться. Но нет ведь никаких оснований ждать от Путина следования этой логике – это ведь сам он цену каждый день и повышает, и за восемь месяцев не было ни одного случая, когда именно непомерная цена стала бы для российской стороны поводом остановиться и передумать. И вообще-то это значит, что победа России возможна, и эта возможность никуда не денется еще долго. Сдерживающих факторов нет в принципе, те, которые можно было считать бы сдерживающими, всегда игнорируются. Власть в России всегда боялась имиджевых, политических потерь (а человеческих не боялась), а теперь ведь и о рейтингах, очевидно, не думает, и вообще ни о чем, кроме самого процесса войны.
Чем больше издержек, тем сильнее азарт, и тот, кто раньше гордился тем, что всех переиграл, теперь превратился в отыгрывающегося со всеми обязательными в этом состоянии психологическими особенностями. Неспособность государства справиться с любой из своих положенных функций в этих условиях перестает иметь значение и вообще никак не сдерживает. Ни военные неудачи, ни ход мобилизации, ни тем более белгородский расстрел не могут быть поводами остановиться даже для ревизии оставшихся возможностей и предполагаемых издержек. То свойство системы, о котором еще в мирное время с некоторым даже уважением говорили политологи – что она не имеет обратного хода, – становится теперь фатальным, убивающим реальных людей каждый день.
19 октября 2022
Главная военная новость этих дней – превращение Сергея Суровикина в публичную фигуру. В российских условиях слава к публичности не привязана, и людей, о которых все знают, но которых никто не видел, в разное время хватало (условно – все знают про «группу Школова», а сам Школов существует ли вообще?), а если теневая знаменитость делает шаг на свет, то нужно думать о декомпрессии; скажем, у Пригожина получилось из полумифического кремлевского повара стать вполне заметной знаменитостью с приемлемой для такой фигуры репутацией человека свирепого, но эффективного, а, например, Золотов, выйдя к людям, растерял заочное обаяние всесильного путинского охранника, а не приобрел ничего, стал посмешищем. Суровикин прославился по-настоящему в начале десятых, когда добрался до вершин армейской карьеры и стал героем новостей, в которых самым пикантным был биографический бэкграунд – мол, знаете ли вы, что это тот самый капитан из августовского тоннеля 1991 года (и дальше история про Ельцина, который выпустил его из тюрьмы и дал майора). Среди больших людей нашего времени, кажется, нет второго такого, кто одновременно был бы маленьким человеком из учебника истории прошлых эпох. Частная биография, будучи наложенной на историю страны, фактически ее перечеркивала, потому что непрерывность одной карьеры нагляднее и реальнее того исторического слома, о котором пишут в учебниках. Загадочный образ Суровикина так и законсервировался – никто особенно не вникал, но все знали, что есть у Путина такой генерал, чья военная карьера уходит корнями вглубь постсоветского мифа, и судя по нынешним его успехам, не таким уж случайным человеком он был и тогда, в августе 1991-го.
И теперь этот неслучайный человек на виду, перед нами, и всеобщее оживление по его поводу соединяется с его дебютом в один единый перфоманс. Казенная инфраструктура, еще недавно используемая для возвеличивания Сергея Шойгу, переориентируется на Суровикина, воспевая теперь его, жесткого, эффективного и, на чем настаивает пропаганда, харизматичного, и критикам российской власти, очевидно, тоже важна харизма – реакция антипутинских комментаторов на Суровикина кажется даже чрезмерной, им как будто жизненно важно доказать, что и говорит он те же глупости, что и убранный в тень Конашенков, и читает по суфлеру, и лицо скучное, денег никто не даст – если человека вот так сразу, с порога, начинают ниспровергать, то ему это не вредит, а скорее укрепляет в значительности – вот, мол, и враги им недовольны, серьезный человек, значит.
Серьезный человек – да, разумеется, только вся архитектура путинского государства подразумевает, что серьезный человек в ней должен быть один, и если это правило нарушается (а уже не раз бывало, чтобы оно нарушалось –скажем, на старте ковида), речь, скорее всего, идет о делегировании ответственности за будущие провалы, а не о чем-то другом. Но когда ответственность размазывается по чиновникам – это история сугубо аппаратная, а если вместо чиновника генерал, причем, каким бы виртуальным ни был образ Суровикина-Армагеддона, именно знаменитый военачальник, человек, сам по себе давно существующий в собственном мифе, это беспрецедентный по меркам путинской системы старт политической карьеры генерала – будучи убранным назад в казарму, он не перестанет уже быть легендой. «А помните, как это было во времена Суровикина?»
Ближайшим аналогом возвышения Суровикина можно считать выдвижение в первый ряд российской элиты во время второй чеченской войны основных ее командующих – Казанцева, Шаманова, Трошева, – дальнейшие судьбы которых свидетельствуют о том, что Путину было не все равно, куда они потом будут двигаться; после войны каждый был пристроен на такую позицию, с которой путь в народные герои закрыт, зато безграничны возможности чиновничье-коррупционного развития, и все потенциальные российские пиночеты к середине нулевых уже были помещены в такой аппаратный контекст, который не позволял отделить их от остальной номенклатурной среды (типичная новость того времени – «осужден зять генерала Шаманова, криминальный авторитет по кличке Глыба» или «Генерал Казанцев отсудил у бывшей жены 56,55% мясоптицекомбината “Каневской”»). Собственно, на героях второй Чечни и оборвалась постсоветская традиция политических генералов, бывших важнейшей частью политического ландшафта России девяностых и прямо наследовавших то ли Жукову, изгнанному с министерской должности за «бонапартизм», то ли самому Лавру Корнилову. Символом эпохи в этом смысле стоит считать Александра Лебедя как самого знаменитого и успешного генерала-политика – третье место на президентских выборах, должность секретаря Совбеза, губернаторство в важнейшем сибирском регионе и гибель при загадочных обстоятельствах. Через
