недоверие, этот внутренний скандал, которые у пожилого человека вызывает осознание собственного возраста. Среди всех неосуществимостей, нас окружающих, именно эту — старость — нам настойчивее всего предлагают осуществить, но при этом именно к ней мы сознательно и бессознательно испытываем наибольшее отвращение. Этот факт позволяет нам понять те реакции старика, которые сначала могут сбить с толку, — его отношение к собственному положению.
Оттого, что возраст не переживается в модусе для себя, и потому, что у нас нет с ним незамутненного опыта, подобного опыту cogito, возможно как рано провозгласить себя старым, так и верить в свою молодость вплоть до самого конца. Эти установки выражают наше общее отношение к действительности. Так, Бодлер, еще будучи молодым, выражает отвращение к миру в строке: «Душа, тобою жизнь столетий прожита!»{64} Флоберу, в силу обстоятельств его семейной жизни, жизнь сама по себе с самого начала представлялась занятием утомительным; с детства он называл себя «стариком». В 54 года, когда муж его племянницы оказался на грани разорения и возникла угроза продажи Круассе, он впал в отчаяние: «Не могу больше! Я на пределе. Сдержанные слезы душат меня, я стою у бездны. Что меня убивает, моя бедная Каро, так это твоя нищета. Твоя сегодняшняя нищета и то, что впереди. Падать не весело». Флобер говорит о социальной, экономической деградации, которая пугает и унижает его. Но он сразу связывает ее с образом физического упадка и старения: «Жизнь не весела, и я вступаю в мрачную старость». Круассе удалось спасти, но теперь он зависел от племянника, с которым у него были напряженные отношения; опасаясь нового разорения, он уже не был в силах работать, заболел, плакал, дрожал: «Я смотрю на себя как на мертвеца». «Хочу сдохнуть как можно скорее, потому что я кончен, опустошен и старше, чем если бы мне было 100 лет». И еще: «В моем возрасте уже не начинают заново: только заканчивают. А точнее — катятся вниз». Он мог бы еще писать. Но ощущение возраста так и не оставило его. Смерть его была преждевременной.
Устав от своей профессии, от жизни, некоторые люди начинают считать себя старыми, хотя в их поведении нет ничего, что соответствовало бы возрасту. Команда профессора Бурльера обследовала группу из 107 учителей — 52 женщин и 55 мужчин, — всем им было чуть меньше 55 лет; 40 % выглядели моложе своих лет, и лишь 3 % — старше. Их результаты в психометрических тестах были выдающимися. Они вели очень активную интеллектуальную и социальную жизнь. Однако их физическая выносливость была ниже среднего; они жаловались на нервную усталость, пессимистично оценивали себя и считали себя старыми. Это объяснимо: профессия учителя действительно крайне нервная и изнурительная; эти люди были переутомлены, напряжены — и потому вполне обоснованно ощущали себя изношенными, а идея износа влечет за собой мысль о старости.
Чаще всего человек использует дистанцию, разделяющую в себе и для себя, чтобы претендовать на ту вечную молодость, которой жаждет его бессознательное. В 1954 году в США команда под руководством Такмана и Лорджа опросила 1032 человека разных возрастов; им был задан вопрос, ощущают ли они себя молодыми или старыми. Среди тех, кому было около 60, лишь очень немногие называли себя старыми; после 80 лет 53 % считали себя старыми, 36 % — людьми среднего возраста, и 11 % — по-прежнему молодыми. Недавно на тот же вопрос большинство постояльцев дома престарелых CNRO ответили: «Вовсе я не чувствую себя старым… Я никогда не думаю о старости… Я не хожу по врачам… Мне всё еще 20 лет». Некоторые психологи называют это психической слепотой, перцептивной защитой — но такие объяснения недостаточны. Нужно понять, как подобное ослепление вообще становится возможным. А возможно оно потому, что всякое неосуществимое толкает нас к подобному утверждению: «Я не то же самое». Столкнувшись с людьми того же возраста, мы склонны относить себя к другой категории, ведь мы видим их только снаружи и не приписываем им того внутреннего ощущения, которое составляет уникальность существа, коим мы являемся для себя. Одна из постоялиц CNRO сказала: «Старой я себя совсем не ощущаю. Иногда я даже помогаю старушкам… А потом вдруг думаю: да ведь ты и сама старушка». Спонтанно, перед лицом других старух, она вне возраста; чтобы соотнести себя с ними, ей необходимо усилие рефлексии. Показательно, что в момент этого осознания она обращается к себе на «ты»: она говорит с другой, с той, кем она является для других, но кого сама она не знает непосредственно.
Для человека, который чувствует себя в своей тарелке, который доволен своим положением и поддерживает добрые отношения с окружающими, возраст остается абстракцией. Именно это имеет в виду Сен-Жон Перс, когда в одном из своих последних стихотворений пишет: «Старость, вы лгали… Время, которое отсчитывает год, — не мера наших дней». Жид, сохранивший ясность ума и физическую бодрость, 19 июня 1930 года записал в дневнике: «Мне приходится прилагать немалые усилия, чтобы убедить себя в том, что сейчас мне столько же лет, сколько было тем, кто казался мне таким старым, когда я сам был молод».
Ничто не заставляет нас внутренне признать за собой навязанный другими образ, пугавший нас. Вот почему мы можем от него откреститься — и в словах, и в поведении; а отказ, в свою очередь, сам становится формой принятия[163]. Такую позицию часто занимают женщины, которые поставили всё на свою женственность и для которых возраст означает полное расщепление. Своей одеждой, макияжем, жестами они стараются ввести других в заблуждение, но прежде всего — убедить себя, пусть истерически, в том, что они ускользают от всеобщего закона. Они цепляются за мысль о том, что «это бывает только с другими», что у них, поскольку они не другие, «дела обстоят иначе».
Стремящийся к трезвости взгляда отвергает эту иллюзию, но она вновь и вновь возрождается, и бороться с ней приходится непрестанно. Об этой борьбе свидетельствуют письма мадам де Севинье. Еще молодая, она уже писала о «жуткой старости». Позже ее охватывало смятение при виде чужого увядания. В письме от 15 апреля 1685 года она пишет: «Ах, моя дорогая, как унизительно нести на себе осадок духа и тела — и как бы хотелось, если выбирать, оставить по себе достойную память, вместо того чтобы портить и уродовать ее всеми теми страданиями, которые приносят старость и болезни! Мне по душе были бы те страны, где по дружбе убивают стариков, — если бы только это можно было примирить с христианством».
Пятью годами позже она уже знает, что не молода, но ей всё еще приходится
