хваткой вцепился в мой локоть. Он буквально вволок меня в нутро тяжелых извозничьих саней, накрытых плотным кожаным верхом.
Вообще, я как бы мог идти сам. Хреновенько, маленькими шажочками, но все же. Однако вахмистр и слышать ничего не хотел о моей самостоятельности.
Выбор транспорта, кстати, был очень правильным. Тимоха молодец, сообразил. На открытой пролетке меня, скорее всего, могло просквозить. Организм еще слаб. Хапнет простуду и пиши пропало. Сейчас только пневмонию не хватает заполучить.
Кроме того, лучше пока не светить моей бледной физиономией на улицах. Она испортит образ загадочного, но имеющего связи князя. Слухи, как оказывается, распространяются по Харбину со скоростью пожара. Крытый верх дает хотя бы иллюзию приватности. Позволит вернуться на Восьмую ветку незамеченными.
Тимофей практически уложил меня на узкое сиденье. Поправил края шубы.
— Ну и характер у этой барышни, — пробормотал он, запрыгивая следом. — Я-то думал, китайские девицы тихие да покладистые. А эта смотрит — будто вот-вот кинжал прямо в сердце вонзит. Бр-р-р… — Казак передернул плечами, — Опасная дамочка. Будьте с ней осторожнее, ваше сиятельство. Вы молодой, женскую породу еще не знаете…
Я выразительно хмыкнул, но промолчал. Эх, Тимоха, Тимоха… Женскую породу как раз очень хорошо понимаю. Давно в ней разобрался. Потому в прошлой жизни до пятидесяти восьми лет дожил холостяком. Короткие связи — да. Секс — конечно! А вот в остальном…
Ну его к черту, эти нервы. А бабы по-другому, без нервов, просто не умеют. Дорогое это удовольствие, быть женатым. Во всех смыслах.
Сани дернулись, полозья скрипнули по обледенелой колее. Мы тронулись, наконец, с места.
Улица в Модягоу была под стать своей репутации — узкая, кривая и бесконечно мрачная. Извозчик лавировал между низкими, покосившимися заборами и глухими стенами фанз, традиционных китайских домов, сложенных из самана.
В щели кожаного верха я видел редкие тусклые пятна керосиновых фонарей, едва разгонявших густую тьму. Район словно вымер, дожидаясь рассвета. Не особо приветливое местечко.
Минут через двадцать мы въехали на Восьмую ветку. Тяжелые извозничьи сани замерли у самого тупика, где в морозной дымке виднелись темные силуэты наших теплушек.
Тимофей спрыгнул первым, подал мне руку. Я шагнул на припорошенный снегом колючий шлак — и едва не рухнул. Ноги превратились в вату, тело слушалось плохо.
— Павел Саныч! — вахмистр поддержал меня, не давая позорно осесть в грязь. — Осторожнее. Не торопитесь.
Со стороны вагонов к нам уже бежали люди. Кто-то вскинул фонарь, полоснув резким желтым светом по глазам.
— Князь! Вернулся!
— Слава Богу… Глядите, бледный какой, чисто мертвец.
Петр Селиванов вынырнул откуда-то сбоку. В два прыжка оказался рядом. Взгляд приказчика — быстрый, цепкий — мгновенно зафиксировал и мою неверную походку, и то, как осторожно я прижимаю левую руку к боку.
— Ваше сиятельство! — голос Петра звучал взволновано, — Да что ж вы… Надо было еще отлежаться. — Его взгляд переместился на вахмистра, — Тимофей, ты то как позволил⁈
— Ага. Ты поди, попробуй его отговорить, — отрезал вахмистр, перехватывая меня поудобнее. — Павел Саныч если что решил, будет стоять на своём. Сказал — едем обратно, к эшелону, и все тут.
Мы двинулись к теплушкам. Толпа расступалась передо мной, как море перед одним известным библейским персонажем.
Словно из ниоткуда, прямо на пути, появилась княгиня Шаховская. В своем неизменном тулупе поверх помятого платья, с лицом, которое казалось высеченным из серого карельского мрамора.
— Мы вас ждали, Павел Александрович, — произнесла она своим ровным, бархатным голосом, — Я, признаться, изволила волноваться. Тимофей уверял, будто вы чрезвычайно заняты важными делами, но… Мне сразу показалось, наш вахмистр лжет. Случилось нечто скверное, не так ли?
Я попытался выдавить подобие улыбки, но вышел, скорее, болезненный оскал.
— Всего лишь… производственная травма, Вера Николаевна. Не стоит ваших переживаний.
Чуть поодаль стоял генерал Корф. Вытянувшись в струнку, заложив руки за спину. Он не задавал вопросов, только молча кивнул в знак приветствия.
Тут же, среди толпы встречающих, я увидел Прокина и его супругу. Анастасия жалась к мужу, но ее глаза смотрели на меня с невысказанной благодарностью. Она видела во мне человека, который вернул ее детей.
Когда подошли к штабному вагону, в дверном проеме показался Никита Щербатов. Мальчишка не бросился мне навстречу. Просто стоял и смотрел немигающим, отнюдь не детским взглядом. Но там, в этом взгляде, я увидел облегчение. Пацан явно переживал за мое здоровье.
С помощью Тимофея у меня даже с первого раза получилось залезть в теплушку. Вахмистр тут же всех выпроводил. Заявил, что «сиятельству» надо отдыхать. Народец, тихо переговариваясь, рассосался по своим делам.
Тимофей уложил меня на нары, прикрыл шубой.
— Всё завтра, — пробормотал я. Сознание, устав держаться за реальность, начало медленно уплывать в серый туман. — Всё… завтра.
Проснулся от тревожного ощущения. Чужой взгляд внимательно изучал мое лицо. Даже не открывая глаз, я почувствовал это пристальное внимание. Холодное любопытство исследователя, препарирующего редкий вид насекомого.
Завозился, откинул шубу, посмотрел в сторону, откуда пришло это чувство постороннего присутствия.
У моих нар сидела Манью. На какой-то, непонятно откуда взявшейся, табуретке. Возле ее ног стоял плетеный короб.
Я молча уставился на девицу. Заодно прислушивался к звукам, которые доносились с улицы. Хотел понять, сколько проспал и что сейчас за время суток.
За стенами вагона слышался ритмичный стук топора — кто-то уже колол дрова для кухни. Он смешивался с резкими окриками дозорных, детским плачем, короткими распоряжениями Селиванова. Похоже, утро давно наступило.
Около минуты мы с Манью просто пялились друг на друга.
— Доброе утро, князь, — произнесла она, наконец, с легкой, едва заметной усмешкой, не меняя позы. — Надеюсь, не слишком грубо выдернула вас из объятий сна.
— Надейтесь, — великодушно разрешил я, — Надежда — неплохое чувство. Признаться, не ожидал увидеть вас… эм… так скоро.
Осторожно, стараясь не делать резких движений, приподнялся на локте. Затем тихонечко подполз вверх и принял сидячее положение. Рана тут же отозвалась ноющей болью.
Девушка склонила голову набок, прядь иссиня-черных волос скользнула по её плечу.
— Мастер Шэнь хотел, чтобы я привезла мазь и настойки как можно скорее, — она кивнула на короб. — Дед говорит, русские офицеры слишком любят играть в бессмертных героев. Совершенно не умеют лечиться. К тому же ваш человек, этот огромный, громкий Тимофей, на рассвете едва не выломал нам дверь. Ему показалось, что вы спите слишком тревожно и выглядите слишком бледным. Просил поторопиться. Проще было собраться и приехать, чем объяснять ему, что ваша бледность — вполне естественное явление.
— Да уж… Тимоха иногда бывает излишне ретив в своей преданности, — пробормотал я.
Девица поднялась на ноги, подошла вплотную и, не
