Синельникова брыжеечная артерия должна проходить чуть правее. Профессор Давыдов учил нас сначала выделять фасцию…
Ал замер.
Звон стали мгновенно стих. Операционная сестра Нина, стоявшая у инструментального столика, предупреждающе затаила дыхание. Она слишком хорошо знала этот потяжелевший взгляд фиалковых глаз.
— Профессор Давыдов, товарищ Петров, резал лягушек в лаборатории, пока нормальные хирурги спасали людей, — голос дока упал до звенящего, опасного шепота.
Он поднял голову и посмотрел прямо в расширенные от ужаса глаза ординатора.
— Забудьте свой атлас. У нас запущенная спаечная болезнь. Кишечник спаян в единый бетонный узел. Анатомия перекроена так, что ни один академик вам по бумажке не предскажет, где сейчас пульсирует сосуд.
Ал коротко протянул руку. Нина с полувзгляда вложила в его ладонь тяжелый зажим.
— Вы врач или библиотекарь? — безжалостно продолжил хирург. — Если библиотекарь — сдайте халат в стирку и идите перебирать картотеку. Если хирург — учитесь смотреть руками.
В этот момент под тупым концом скальпеля, которым Ал разделял сросшиеся ткани, лопнул крупный, набухший сосуд.
В операционное поле ударила тугая струя темной венозной крови, заливая всё вокруг и скрывая ориентиры.
— Кровит! — панически пискнул Петров. Он инстинктивно дернулся назад, едва не выронив крючки. — Отсос! Нина Сергеевна, быстрее отсос! Надо пережать!
— Стоять! — рявкнул Змиенко так, что вздрогнул даже анестезиолог за своей аппаратурой.
Хирург не сделал ни единого лишнего движения. Он хладнокровно опустил пальцы левой руки прямо в теплую, заполняющую рану кровь. Нащупал источник кровотечения и плотно прижал его подушечкой указательного пальца.
Пульсирующий фонтан мгновенно иссяк.
— Никаких зажимов вслепую, Петров. Иначе вы захватите нервный узел или стенку кишки, и пациент останется инвалидом по вашей милости.
Ал говорил ледяным тоном, надежно удерживая сосуд. Правой рукой он протянул ординатору зажим Бильрота.
— Ваш выход, доктор.
Петров непонимающе заморгал, глядя на металл.
— Что… что я должен сделать?
— Взять инструмент. Осушить поле. Найти сосуд, который я сейчас держу. И наложить зажим, — Ал чеканил каждое слово, словно вбивал гвозди. — Руки трястись не должны. Либо вы сейчас берете ответственность на себя, либо вылетаете из моей операционной навсегда. Время пошло.
Ординатор тяжело, со всхлипом выдохнул. В его глазах боролись животный страх перед ошибкой и отчаянное желание доказать этому суровому человеку, что он чего-то стоит.
Петров взял зажим. Костяшки его пальцев побелели.
— Сестра, марлевый тампон, — голос парня дрогнул, но он заставил себя наклониться над раной.
Нина мгновенно подала материал. Ординатор аккуратно, стараясь не задеть руки шефа, промакнул скопившуюся кровь. Поле на секунду очистилось. Ал чуть сдвинул палец, позволяя показаться поврежденной стенке.
— Вижу, — выдохнул Петров.
Щелк. Кремальера зажима сухо сомкнулась, намертво перекрыв кровотечение. Металл лег точно на края разорванной вены, не захватив ни миллиметра лишней ткани.
Ал медленно убрал руку. Поле оставалось абсолютно сухим.
В операционной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием аппарата. Петров застыл, не смея поднять глаз, ожидая уничтожающей критики.
Но Змиенко лишь коротко, удовлетворенно хмыкнул.
— Шелк, — бросил он Нине.
Затем хирург впервые за всё утро посмотрел на ординатора без раздражения. В его взгляде мелькнуло скупое уважение.
— Хватка у вас есть, Петров. А дурь из головы я выбью за месяц. Держите нить. Будем шить.
Зимнее утро в клинике начиналось задолго до того, как официальный звонок возвещал о начале смены. В семь пятнадцать Альфонсо уже сидел в ординаторской.
Никакой суеты. Только звенящая, отлаженная до автоматизма рутина.
На столе дымился крепкий черный чай в граненом стакане с мельхиоровым подстаканником. Перед хирургом лежала стопка рапортичек ночного дежурства. Змиенко пробегал глазами по строкам, выхватывая лишь суть: температура, давление, диурез.
В коридоре послышался мерный скрип колесиков сестринской тележки. Запахло свежим кварцеванием и мазью Вишневского — неизменным ароматом советской хирургии, который док сейчас методично выводил из своего отмытого крыла, заменяя абсолютной стерильностью.
Дверь негромко скрипнула. Вошла Катя, прижимая к груди тяжелую пачку историй болезней.
— Доброе утро, Альфонсо Исаевич. Ночь прошла стабильно. У пятой палаты температура спала, дренажи чистые.
— Доброе утро, Катерина, — Ал допил чай и поднялся, накидывая на плечи свежевыглаженный белый халат. — Пошли смотреть.
Утренний обход был для него не просто бюрократической формальностью, а жестким ежедневным ритуалом. Настоящая медицина вершилась не только под светом бестеневых ламп, но и здесь, у панцирных больничных коек.
Они вошли в третью мужскую палату. В нос ударил спертый запах непроветренного помещения и лекарств. Змий коротко поморщился, жестом приказывая Люде приоткрыть форточку. Морозный февральский воздух моментально ворвался внутрь.
Ал подошел к крайнему пациенту — вчерашнему мужчине со спаечной болезнью.
— Ну что, голубчик, как ночь пережили? — баритон хирурга звучал спокойно, ровно и почти обыденно.
— Болит, доктор… — слабо прохрипел пациент, пытаясь приподнять серую от слабости голову от подушки. — Тянет всё внутри. Дышать тяжело.
— Должно болеть. Вас вчера по частям перебирали, — Ал энергично потер ладони друг о друга, согревая их, прежде чем прикоснуться к животу больного. Холодные руки — первый признак дилетанта, который не уважает чужую боль.
Длинные пальцы хирурга легли на тугую повязку. Он мягко, но уверенно прощупал края раны прямо через марлю. Затем сместился ниже, проверяя мягкость живота и отсутствие перитонеальных симптомов. Его руки читали тело пациента лучше любых рентгеновских снимков.
— Газы отходят? — задал он самый важный, классический вопрос для абдоминальной хирургии.
— С утра начали, Альфонсо Исаевич, — отрапортовала Катя, привычно заглядывая в лист назначений. — Перистальтика вялая, но уже есть.
Ал удовлетворенно кивнул. Он взял из рук старшей сестры карту и вытащил из нагрудного кармана перьевую ручку.
— Отлично. Запускаем кишечник. С сегодняшнего дня — бульон, по паре глотков каждые два часа. Антибиотики убираем, печень ему еще пригодится для нормальной жизни. Обезболивающее только на ночь, пусть терпит.
Быстрый, абсолютно нечитаемый росчерк пера на шершавой бумаге. Диагноз, назначения, подпись. Никаких лишних слов, только голая, математически выверенная тактика лечения.
Они методично переходили от койки к койке. Ал осматривал швы, проверял отделяемое по стеклянным трубкам, безжалостно отменял ненужные препараты, назначенные перестраховщиками из терапии. Его цепкий взгляд сканировал пациентов: цвет склер, влажность губ, частота дыхания.
Настоящий профи всегда видел картину в целом, а не только свою узкоспециализированную зону ответственности.
Выйдя в коридор, Змиенко остановился возле сестринского поста.
— Люда, подготовьте вторую операционную. У нас в одиннадцать плановое удаление желчного пузыря. Катя, проконтролируй, чтобы кровь нужной группы была в
