объясни, почему ты тратишь их оброки на карточные игры, старый идиот!
Судорожно сглотнув, его сиятельство сгреб трясущимися руками жалкие остатки своих ассигнаций, и тяжело поднялся с места.
— Нынче гвардейская молодёжь совсем разучилась держать себя в руках, — просипел он, отходя. — Пьют, орут, как в кабаке… А некоторые, я гляжу, ещё и подозрительно удачливы в картах.
Не отрывая глаз от колоды, я лениво улыбнулся.
— Да не говорите. А некоторым стариканам подозрительно сильно везёт в любви, — бросил я в ответ. — Хотя, судя по всему, только на словах.
Краем глаза заметил, как ослепительная брюнетка за соседним столиком резко повернула голову в мою сторону. На её губах медленно расцвела опасная, заинтересованная улыбка.
Ядовито ухмыльнувшись, князь поклонился и отошел, а я продолжил метать банк.
Игра шла как по маслу. Таможенник обильно потел и исправно сливал казенные (или благополучно уворованные — кто его разберет) бабки, гусар скрипел зубами и делал вид что ему все равно и, в общем, наплевать, а Мятлев просто утратил связь с реальностью. Мой банк пух на глазах, превращаясь из скромной заначки в солидный капитал для будущего покорения Тихого океана.
Нормальное наследие получил я от графа! Фёдор Толстой оставил мне не только тело и кольцо, но и способности и репутацию.
Продолжая игру, краем глаза я не переставал следить за столиком проигравшегося сиятельства.
Князь, вернувшись к своей ослепительной спутнице, решил немедленно залить финансовое горе. Причем в промышленных масштабах. Спустя полчаса интенсивной винной терапии дряхлый организм безоговорочно капитулировал: дед жалобно хрюкнул и величественно уронил лицо прямо в тарелку с трюфелями, пустив слюну на крахмальную скатерть.
Его дама даже не вздрогнула. На лице ее промелькнуло сложное выражение: презрение, скука и тихая, холодная ярость породистой женщины, которую привели в свет и банально бросили ради бутылки.
Как будто почувствовав мой взгляд, она подняла глаза и чуть заметно, с откровенным вызовом улыбнулась. Если я хоть что-то понимаю в жизни, эта улыбка означает ровно одно: «Мой кавалер — идиот. Ты — нет. Поболтаем?».
Не без сожаления я перевел взгляд на гору ассигнаций перед собой. Фарт пер с такой дурью, что сегодня можно было раздеть до исподнего половину завсегдатаев Талона. Но главное правило грамотного каталы гласит: умей вовремя соскочить. Вовремя — это до того, как клиенты начнут задавать неудобные вопросы. Тем более что прямо по курсу нарисовался джекпот куда интереснее этих кружочков и бумажек.
— На сегодня всё, господа, — я решительно накрыл колоду ладонью, игнорируя возмущенный гул Мятлева и разочарованный стон гусара. — Банк закрыт. Фортуна — дама капризная, и я предпочитаю не утомлять ее сверх меры. К тому же, меня ждут.
Методично рассовал хрустящий выигрыш по карманам фрака, оставив на сукне щедрые чаевые. Поднялся, подхватил со стола два чистых бокала и недопитую бутылку шампанского, и решительно (хоть и не очень твердо) направился к столику спящего князя. В конце концов — какого черта? Я уже видел смерть — и не раз. Чего мне стесняться? Здесь я просто живу. И, чёрт возьми, жить у меня получается куда лучше, чем у этого старого хрыча.
— Граф Толстой, — представился я, присаживаясь напротив красавицы и бесцеремонно отодвигая в сторону локоть храпящего сиятельства. — Честь имею.
— Мадемуазель Боденова, — она протянула руку для поцелуя. Пальцы — теплые, сильные, без перчатки. Неслыханная дерзость для здешних мест. Или прямое приглашение. — Луиза.
* — фоска — мелкая карта (от двойки до десятки)
Глава 6
— Луиза, — повторил я, касаясь губами ее пальцев. Тонкий аромат розы и чего-то неуловимо-опасного. Запах дорогой, уверенной в себе женщины, которая наизусть знает прайс на свои услуги и никогда не делает скидок.
Старый князь за её столиком вдруг хрюкнул во сне и пустил прозрачную слюну на крахмальную скатерть.
— Его сиятельство изволят набираться сил для государственных свершений, — ровным голосом произнесла Луиза, небрежно забирая руку. Говорила она по-французски, но, как мне показалось, с немецким акцентом. Взгляд прямой, темный, изучающий. — А вы, граф, я погляжу, напротив — полны энергии. Шумно отмечаете что-то?
— Свое отбытие, — я разлил шампанское по бокалам. — Очень далеко. На край света, если быть точным. Завтра утром.
— Как романтично, — она сделала крошечный глоток, поверх кромки хрусталя не сводя с меня глаз. — И, полагаю, молодому графу невыносимо тоскливо проводить последнюю ночь на твердой земле в обществе бьющих посуду пьяных сослуживцев.
Опа! Она еще и умная. В моем времени такие девочки ездили на подаренных «Геликах» и держали в ежовых рукавицах целые советы директоров. Местная специфика требовала тугих корсетов, вееров и французского прононса, но глубинная суть оставалась неизменной: породистая хищница искала того, кто не отрубится мордой в трюфели после второй бутылки.
— Они отличные ребята, — я откинулся на спинку стула, скользя взглядом по открытой линии её шеи и глубокому, опасному вырезу платья. — Но вы правы, Луиза. Оставлять в памяти о последней столичной ночи лишь звон битого стекла и усатые морды — преступление против молодости.
Она чуть склонила голову набок.
— У меня есть экипаж. И дом на Гороховой. Князь… — она брезгливо кивнула на сопящего спонсора, — … оплатил его до конца года, но сам появляется редко. И, как вы угадали, без особого толка.
— Вы так живо все описываете, что мне уже захотелось увидеть все это собственными глазами! — хриплым шепотом произнес я, склонившись к ее коралловому ушку. Слишком напористо, слишком быстро!
Луиза слегка отстранилась.
— Граф, вы читаете мои мысли. Уж не последователь ли вы месье Калиостро?
— Нет, мадмуазель. Я последователь месье Казановы. И чертовски не люблю долгих прелюдий, — честно признался я, поднимаясь и бросая на стол деньги за шампанское и устриц. — Едем.
В экипаже пахло кожей и ее духами. Едва дверца захлопнулась, отрезав нас от уличного гомона и сырого петербургского ветра, правила приличия полетели к чертям. Я не стал читать стихи и вздыхать о луне. Просто притянул ее к себе, зарывшись пальцами в сложную, вычурную прическу.
Она ответила мгновенно — жадно, требовательно, бесстыдно. В моем прошлом теле пятидесятилетнего бизнесмена с одышкой я бы уже начал прикидывать, не подведет ли мотор, или другая часть тела… но двадцатилетний гормональный фон графа Толстого работал как ядерный реактор. Ни одышки, ни боли в спине, ни привычной усталости мужика на шестом
