– Вы были просто великолепны, Александр…
Последовало два ее легких и нежных поцелуя. В шею и щеку.
– Благодарю вас за весьма сладостные мгновения. Давно я не испытывала такого райского наслаждения. Знайте, Александр, я вас никуда не отпущу. И не надейтесь.
И снова два нежных поцелуя. Только теперь в губы.
– Впереди у нас будет долгая и волшебная ночь, капитан. Так давайте-ка выпьем за это!
– Не возражаю, Мария! – погладил ее по руке Голевский.
Княжна надела капот, позвонила в колокольчик – и вмиг примчался слуга.
– Марек, принеси вина, и самого лучшего, – распорядилась полька.
– Добже[13], пани, – кивнул тот и умчался исполнять приказание.
Слуга принес французское вино и два наполненных бокала. Что-то капитана опять насторожило. Но что именно, он не знал. Может быть, недобрый взгляд? Но это неудивительно. Давно уже известна жгучая неприязнь поляков к русским. Тогда что?
И тут Голевский заметил, что княжна и Марек едва заметно переглянулись. Капитана будто обдало холодом, аж мурашки пошли по коже.
«Какой же я олух! – стал распекать себя Голевский. – Размяк как последний слюнтяй! В вино наверняка что-то подсыпали. Хорошо, ежели снотворное, а коли яд в бокале? Выпил – и ты уже на небесах, во врата рая стучишься. Княжна явно что-то замышляет. Возможно, она подослана заговорщиками. Ах, мерзавка, погоди у меня! Я тебя выведу на чистую воду!»
Как только слуга исчез, княжна протянула капитану бокал с вином, а себе взяла другой.
– Согласно русской традиции, давайте чокнемся, Александр? – засмеялась княжна. – По-моему, так говорят у вас?
– Чокнемся, сударыня. Отчего бы нет.
– Вот и славно, пан капитан.
Хрусталь протяжно зазвенел. Княжна пригубила напиток, а Голевский вообще не стал пить. Ее красивые брови удивленно изогнулись. Она спросила:
– Почему вы не пьете, mon amie, Alexsandre?[14]
Он пристально посмотрел ей в глаза – княжна была невозмутима – и холодно сказал:
– Потому что вино отравлено.
Кажется, попал в цель!
Удар был неожиданным. Княжна побледнела. Возникло напряженное молчание. Но она быстро овладела собой и принудила себя улыбнуться. Правда, улыбка была кислой, а тон наигранным.
– Вы, верно, mon amie, Alexsandre, начитались авантюрных романов и вообразили, что я хочу вас отравить? Право, это смешно. Или это такая игра? Тогда объясните правила?
– Может, и игра. Но чтобы рассеять мои сомнения, выпейте из моего бокала, княжна. Ради нашей любви…
Голевский впился пристальным взглядом в ее глаза. Какова реакция княжны? Хваленая выдержка лопнула как мыльный пузырь! Она не смогла скрыть мгновенной растерянности, даже ужаса. Словно удар гильотины обрушился на хрупкую девичью шею.
И вот жалкий лепет во имя спасения своей великолепной шкуры, вернее шкурки, гладкой, нежной, пахучей.
– Ma, mon amie, Alexsandre! C'est impayable![15] Это уже становится не смешно…
Жесткая ухмылка инквизитора.
– Ne craignez rien, madame![16] Пейте!
Он крепко обнял женщину за талию, прижал к себе и поднес бокал к ее губам. Та отчаянно сопротивлялась. И Голевский уже совсем грубо закричал:
– Пей! Ты меня не обманешь, мерзавка!
– Нет! Nie chce[17], – взвизгнула она и выбила из рук капитана бокал.
Красные брызги попали ей на халат.
– Dranstwo![18] – в ярости выкрикнула она.
– Ах, ты, дрянь!.. – Голевский сильно тряхнул ее, и княжна, потеряв равновесие, упала. – Кто тебя подослал? Кто?! Отвечай!
– Отстаньте, пан офицер! Я закричу! На помощь!
Вдруг сильный удар обрушился на голову капитана. В глазах померкло, и он отключился…
Когда Голевский очнулся, то первым делом увидел серый гостиничный потолок. И паутину. Голова сильно болела и гудела. Подташнивало. Он повернул голову налево и… обмер от ужаса. Польская «княжна» лежала без движения на ковре. Вся в крови и совершенно голая. Неестественно запрокинутая голова, широко открытые, застывшие глаза и оскал-полуулыбка на лице. Она была мертва.
Капитан почувствовал, что в правой руке зажат какой-то предмет. Похоже на рукоятку ножа, кортика, а может, стилета? Он привстал и увидел, что сжимает окровавленный кинжал. Он в ужасе отбросил его в сторону. Но было поздно. В комнату вошли жандармы, а с ними ротмистр.
– Вот он, убийца! Попался, душегубец! Вяжите его, ребятушки! Крепко вяжите! Чтоб не сбежал! – крикнул ротмистр, и жандармы гурьбой навалились на ошеломленного капитана.
А Голевский и не думал оказывать сопротивление. Он был так глубоко потрясен случившимся, что и не думал о нем. Вскоре капитан был связан и доставлен на гауптвахту.
Гауптвахта. Мрачный и подавленный Голевский сидит на стуле, а возле офицера мельтешат следователь и полицмейстер. У слуг закона напряженные и бледные лица. Тут же насмерть перепуганный Полозов в ужасе восклицает:
– Боже праведный, Александр! Изволь нам объяснить, что же на самом деле произошло в этой треклятой гостинице?! Тебя, о страх господний, застали с кинжалом в руке. Неужели ты убил ее? Как же так? Что случилось?
Голевский пошевелил затекшими руками – толстая веревка надежно связывала их. Раздраженно ответил:
– Господа, клянусь честью, я не убивал княжну. Знаю лишь одно: на меня покушались, меня хотели отравить. Я видел, как в вино подсыпали какое-то зелье. Я пытался допросить княжну – кто заставил ее учинить такое злодейство. Но кто-то ударил меня по голове. Дальше я ничего не помню. Очнулся на полу с кинжалом в руке. И она рядом – мертвая. И вся в крови.
– Наисквернейшая ситуация, – покачал головой родственник. – Как же так? Все против тебя, кузен. Вина в номере нет… Оно отсутствует…
– Как нет?!
– В номерах мы не обнаружили ни бутылки, ни бокалов.
– Должны остаться винные пятна на капоте. Она его пролила.
– Мы посмотрим. Но одежды на ней вообще нет. Совершенно нагая.
– Черт! Тогда ищите пятна на гостиничном ковре. Допросите ее слуг, они все скажут. Там был еще такой горбоносый слуга-поляк! Кажется, она назвала его Марек. Ищите его, господа, делайте что-нибудь! Покуда вы будете возиться с моей особой, настоящие убийцы могут благополучно скрыться!
– Слуги исчезли, как сквозь землю провалились, но их ищут. Ищут, Голевский, – вступил в разговор полицмейстер. – Ковер мы, обещаю, внимательнейшим образом осмотрим. Поищем и платье, и капот.
– Черт побери! Ищите их, ищите. Иначе мне конец.
– Да, скверная ситуация. Тебя нашли с кинжалом в руке. Именно этим оружием убили княжну. Очевидцев преступления тоже нет. Вот и твоя записка к княжне. Узнаешь? – Полозов протянул ему знакомую бумажку.
Голевский мельком взглянул на записку и горестно вздохнул.
– Да, то мой почерк. Однако ж сие не означает, что я лишал жизни польскую куртизанку.
– Все против тебя, кузен.
– Да, действительно, все против меня. Но верь, Андрей, я ее не убивал. Не убивал, клянусь! Прошу тебя только об одном. Покуда будет следствие, я хотел бы, чтобы все сохранялось в тайне. Я не нуждаюсь в огласке. Уголовное дело – это не политическое дело. Оно для нашего брата, офицера, чрезвычайно губительно. Может статься, что пострадает моя честь. Пусть лучше быть трижды заговорщиком, чем единожды уголовником.
– Хорошо. Губернатор распорядился отписать секретное донесение в столицу. Ожидаем указаний насчет тебя. Будем уповать на Господа нашего, чтобы все обошлось. Скверная ситуация… Унтер, отвезите господина офицера в тюрьму. Подальше от людских глаз.
– Позаботься об Игнате, Андрей, – попросил Полозова капитан. – Он служил еще при моем отце.
– Хорошо. Все устроим, – заверил его кузен.
Жандармы – фельдъегерь и унтер-офицеры – посадили Голевского в закрытый экипаж и отвезли в тюрьму. Там его посетил комендант, какой-то старик с боевым орденом, сказал «милости просим», пару дежурных фраз и удалился. Затем Голевского отвели в камеру.
В камере посередине стоял деревянный стол с двумя табуретами. По углам находились два деревянных топчана с жидкими грязными матрасами, с грубыми холстяными простынями, серыми одеялами из колючего сукна. Виднелся угол печи. Было темно и сыро. Через узкое оконце с решеткой едва пробивался дневной свет. На одном из топчанов Голевский рассмотрел здоровенного мужика, фельдфебеля по званию, с окладистой черной с проседью бородой, хмурого и неприветливого.
– Как зовут? – спросил сокамерника Голевский.
Тот исподлобья посмотрел и неохотно ответил:
– Порфирий.
– За какую такую провинность бросили сюда?
– Свого барина зашиб до смерти. Пришел на побывку в деревню и зашиб.
– Да за что же, голубчик? – изумленно спросил Голевский.
Порфирий снова посмотрел исподлобья.
– Младшего приказал наказать плетьми. А они, сучьи душегубы, запороли его насмерть, опосля умер у меня на руках.
– А чем же провинился твой сын перед барином?
