ушах были серьги, которые он так и не снял, когда обзавёлся детьми. Впрочем, казацкая традиция в отношении его уже не соблюдалась. Родителей Игнат Васильевич давно схоронил, а лошадок охранял со звериной яростью.
Старшие берегли старика не из-за серёг, а потому что был человеком умелым. И, что важнее всего, кони его любили как родного: мог объездить даже захваченную у местных лошадку.
Увидев нас, старик заулыбался. Несколько его передних зубов заметно отличались цветом от остальных.
— Ну что, молодцы. За заменой пришли? — ласково спросил он.
Григорий кивнул, потом виновато опустил голову. Я ответил:
— Верно, Игнат Васильевич.
— Ну, своих-то вы в завод не завели, — сказал старик.
Теперь уж мы с Гришкой кивнули синхронно. Казак сам себя собирает в поход, сам покупает себе лошадь. В завод уводят запасных, но запасные — не общественные. Мы с Григорием могли позволить себе только по одной лошади, на которых и приехали. Так что сейчас оставалось надеяться на милость штабс-капитана.
— Ну-с, начальство за вас похлопотало, — снова улыбнулся Игнат Васильевич. — Так что будьте покойны, выделим. Может хотите сами выбрать?
— А можно? — загорелись глаза у Григория, прям как у ребёнка.
— Нет, конечно, ха-ха-ха! — рассмеялся коварный старикан.
Мы с Гришкой переглянулись. Игнат Васильевич ещё пару секунд громко смеялся, потом вытер слезу, покачал головой.
— Да не смотри ты на меня как на волка, казак! Я так, шуткую малёха. Но ты всё равно расскажи, Гришутка, какого коня бы хотел.
— Как у фельдшера нашего, — осклабился Григорий. — Высоченного коня. Орловской породы.
— Орловского рысака он в Чите сдаст, — покачал седой головой Игнат Васильевич. — Иначе дураком будет. Померзнет его лошадка дальше по Амуру.
Я сразу вспомнил слова шаманки Гэрэл. О том, что от холода на Амуре многие из наших погибнут. Тряхнув головой, постарался прогнать ненужные мысли. Чего зря бояться, если мы даже до Шилки ещё не дошли?
Вместо этого я прислушался к разговору Григория и Игната Васильевича. Сам-то я ни черта в лошадях и их породах не разбирался. Но казаку в таком стыдно признаваться, так что лучше было мотать на ус.
Григорий подошёл к высокой красивой лошади. Она была тёмно-серой, мощной и горделивой. Таких на весь табун едва ли набралось бы и полдюжины. Все прочие были куда ниже, массивнее и, казалось, сильнее покрыты шерстью. Гришка погладил высокую лошадь — в холке она была около ста семидесяти сантиметров, не меньше.
— Тоже Артамоновская? — спросил он.
Лошадь заржала, а потом ткнулась мордой казаку в руку.
— Это старшего, — подмигнул Гришке Игнат Васильевич, имея в виду штабс-капитана. — Ритой прозвал.
— Ну кто ж лошадь человеческим именем зовёт? — качая головой, вздохнул Григорий.
Я же подошёл к крупной, но низкой лошадке. Она была гнедой, с невероятно мощной шеей и крупной головой. Я погладил лошадку, та фыркнула, а потом ткнулась мордой мне в плечо. Рука утонула в плотной шерсти.
— Понравился ты Буряточке, — заметив это, довольно прищелкнул языком Игнат Васильевич.
Я нахмурился:
— То есть так лошадь называть нормально?
Буряточка фыркнула, потом повернула тяжёлую голову к Игнату Васильевичу. Тот достал из поясной сумки несколько оранжевых кубиков — я не сразу понял, что это тыква. Старик протянул один кусочек Буряточке.
— Ну не сердись, не сердись, — ласково сказал он.
Лошадь с радостью приняла угощение. Игнат Васильевич посмотрел на меня и сказал:
— А как ещё забайкальскую лошадку назовёшь? С кем мешались, так и называем. Буряточка, Монголик — хорошие имена.
— Монголика я знаю, — сказал вдруг Григорий. — Атаман, что, и своих лошадей в завод сдал?
— Заботится он о вас, охламонах, — хмыкнул Игнат Васильевич. — Сейчас приведу Монголика.
Григорий молча согласился, хотя всё еще поглядывал на гордого и высокого орловского рысака. Тот сантиметров на двадцать был выше моей Буряточки.
Я снова погладил лошадь. Она благодарно посмотрела на меня. В её взгляде читалось что-то глубокое, словно это было не простое животное, а особенное, не уступающее умом человеку. Поддавшись порыву, я ткнулся лбом ей в морду. Лошадь не отстранилась, окончательно приняв меня за своего.
Игнат Васильевич привёл Монголика. Тот мало чем отличался от Буряточки, разве что был чуточку повыше и шерсть у него не так кучерявилась. Но это тоже был гнедой конь, с мощной шеей и крупной головой. Гришка с Монголиком быстро сдружился.
Игнат Васильевич передал нам немного рубленой тыквы, чтобы иногда прикармливать лошадок. Мы поблагодарили старика.
В этот момент в лагере прозвучал сигнал к общему сбору. Казаки уже складывали нехитрые пожитки и отправлялись в путь.
Мы с Гришей тоже запрыгнули на коней — несмотря на то, что сбруя и сёдла остались у бурят. Ехать так было неудобно, в галоп не пустишь в случае надобности. Но отряд не слишком торопился, и потому кое-как за остальными мы поспевали.
Ощущения, конечно, не самые приятные от езды без седла, но и мы ведь не неженки. Так что, ехали вместе со всеми, болтали, разве что песен не пели.
Вечером мы уже добрались до бурятской стоянки. Как и обещала удаган, нас не только пропустили, но и позволили заночевать.
Зайдя в гости к местному старосте — шуленгу, мы поведали ему о том, что убили много тунгусов. Многие казаки даже умудрилась продать бурятам снятые с мойогиров трофеи. Особенно всякие побрякушки, которые интересны только местным, а в Чите такого добра никому даром не нужно. Гриша добытым золотом особо не светил — хотел потом уже в городе отнести скупщику. А я по идее мог продать костяной ножик, но в последний момент передумал — слишком уж красивый сувенир, пускай пока остается при мне.
И как будто шестое чувство подсказывало мне, что ножик этот на самом деле не простой. Есть в нем некая тайна и, возможно, некая сила, мне пока неизвестная. Хорошо было бы встретить Гэрэл и показать ей этот нож, но шаманки почему-то нигде не было видно.
Злоупотреблять гостеприимством и бродить по чужой стоянке не хотелось. Так что мы перекусили очередной порцией ячки — на этот раз с той же тыквой, что Игнат Васильевич давал лошадям. Оно и понятно, кухня-то одна.
И отправились рыть могилу для Митьки.
Выкопали в полтора аршина яму, расстелили на дне митькину шинель. Самого покойничка уложили головой на запад, подложив под затылок папаху, да поправили на нём
