одежду. Чтобы к Христу в лучшем виде пришёл. Гришка положил Митьке на грудь шашку, которую парнишка так и не успел обнажить в бою.
Урядник Гаврила Семёнович громко прочитал «Отче наш», а потом мы вместе нараспев затянули Трисвятое:
— Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…
После этого, мы с Гришей, поцеловали мертвеца в лоб. Гришка вроде ещё и шепнул что-то вроде «Прости, что не сберёг».
Дали из нескольких ружей прощальный залп в воздух, закопали тело и поставили сверху простой деревянный крест.
Никому не хотелось разговаривать. Мы просто сидели на земле, у могилы. Наш кашевар, Павел Ильич, достал какой-то дрянной водки и разлил её по чаркам. Выпили, не чокаясь, и потом также молча отправились спать.
Утром попрощались с бурятами. Как и предполагал, они вернули наши седла и сбрую. Мы быстро оседлали Буряточку и Монголика.
Сами буряты уже тоже начинали собирать юрты, чтобы двигаться дальше. Наши с ними пути разошлись, и я так и не смог больше увидеться с удаган.
Как назло, небо с самого утра начали затягивать тяжёлые тучи. Я вздохнул, задрав голову: ведь сколько дней не было ни облачка! А к обеду мы добрались до бурной Селенги.
Селенга — широкая и быстрая река, опасная для переправы даже в спокойную погоду. Но стоило нам подойти к берегу и отправить парочку казаков искать брод, как в воду ударила молния. Потом другая, метрах в ста. Затем раздался тяжёлый раскат грома — и полил дождь.
— Вот ведь дьявольщина! — с досадой сплюнул ехавший рядом Фёдор.
— Да, в дождь мы не переправимся… — поддержал я.
— Может, прикажут сейчас на Верхнеудинск двигать, — предположил Фёдор. — Там переправа.
— Такой крюк делать? Да нет, переждём, наверное.
— Селенга разойдётся от дождя.
— Вдруг он скоро перестанет? — с надеждой предположил я.
Однако дождь и не думал прекращаться. Вскоре он превратился в затяжной ливень.
Решили, что раз поблизости нигде не переправиться и вечер уже не за горами, то будем ставить лагерь и ждать до утра. Место выбрали метрах в ста от берега, так как вода всё прибывала и прибывала.
Ставиться под бесконечными струями воды — удовольствие сомнительное. Но казакам не пристало жаловаться на судьбу.
У Артамонова и ещё десятка казаков постарше имелись с собой войлочные бурки. Я сразу сообразил: в наших краях они не распространены, а значит, фельдшер служил где-то на Кавказе. Казаки натягивали бурки на пару свежесрубленных веток, вкопанных в землю, сооружая себе неплохие укрытия. У остальных — да и у меня в том числе — в походных сумках лежали суконные плащи, серяки. Серяк от воды защищал не так хорошо, как бурка, однако ж выбирать не приходилось. Всяко лучше так, чем вовсе без него.
Костры с руганью и такой-то матерью, но развести удалось.
Сегодня мне ещё предстояло приготовить на всех ужин. Я отправился проинспектировать припасы. Они были аккуратно сложены в телеге, поставленной под навесом.
Наш кашевар Павел Ильич сидел под навесом и отдыхал. Припасы он каждый день перепроверял, чтобы не завелись насекомые или плесень. Увидев меня, махнул рукой — дескать, иди сам выбирай, что нужно.
Среди круп нашлись ячмень, пшено и овёс. Овса, конечно же, больше всего. Порывшись, обнаружил небольшой мешок гречки. Овощей было прилично, правда, жить им оставалось недолго. Я подумал, лучше использовать их по максимуму теперь, обидно будет выбросить половину через день-другой. Соль и масло я тоже нашёл.
Запасы сушеного мяса и соленое сало трогать не стал — их и впрямь было немного. Жаль, что не догадались вчера закупить мяса впрок у бурят. Охотиться в такую погоду — дело гиблое, да и не натаскают наши охотники столько, чтобы накормить отряд.
А потом мне на глаза попалось настоящее сокровище: несколько небольших бочонков, плотно закупоренных деревянными пробками. Пиво с собой казаки в поход брать бы не стали. Я аккуратно вытащил пробку из одного, принюхался — ну точно, квас! Теперь я знал, что буду готовить.
Отмерив пшено на всю ораву, ссыпал его в большой деревянный таз и выставил под дождь — пусть мокнет, родимое. Затем набрал овощей, от всей души, не скупясь: достал уже находящиеся на последнем издыхании капусту, морковку и свёклу. Сложил всё в большую лохань и тоже выставил под дождь.
Я влил в большой котёл ведро воды, а следом — ведро кваса. Павел Ильич тяжко вздохнул, наблюдая за моими действиями.
— Вы же только мясо просили не трогать, — удивился я его реакции.
— Да готовь на здоровье, — обреченно махнул рукой кашевар.
Я накрыл котёл крышкой, с помощью Павла Ильича поставил его на огонь. Затем помыл под дождём овощи, достал хутагу, принялся чистить и нарезать.
Когда закончил, вода уже закипела. Сняв крышку, засыпал в котёл пшено. Хорошенько перемешав всё деревянной ложкой с длинной ручкой, уселся под навес и принялся считать. Часов не было, но десять минут я мог отмерить и так. Когда прошло положенное время, добавил в котёл лук, свеклу и морковку. Не забыл посолить, конечно.
— Щи затеял? — смекнул Павел Ильич, оглядев все разложенные компоненты.
Я молча кивнул в ответ.
— Ну, ты прав, наверное, — сказал Павел Ильич. — В такую погоду горяченькой жижки похлебать… даже у меня слюнки текут. Не испорть, главное!
— Не испорчу, — улыбнулся я.
Взял холщовый рушник, поднял крышку и всыпал в варево заранее порубленную капусту.
Глядя на огонь, с тревогой ожидал, не накроет ли снова видение. С одной стороны, изучить новый эффект от своих кулинарных суперспособностей всегда полезно. С другой — ситуация, когда мама случайно чуть не пришибла брата, из головы не выходила. Не хватало еще, чтоб полсотни здоровых молодцов устроили после моей стряпни какую-нибудь сатанинскую потеху. Так что может оно и к лучшему, что никакие видения так и не явились. Видимо, не «перезарядилась» еще способность. А эксперименты лучше на себе буду ставить.
Ближе к концу готовки я насыпал в горшок муку, понемногу доливая воды тщательно размешал ее, чтоб не было комков, потом осторожно вылил в котел.
Вскоре щи были готовы. Хоть в котелке и не нашлось места для всеми любимого мясного духа, но пахло варево все равно отлично.
— Ну что, поварёнок этакий, снимем пробу? — хитро подмигнув, предложил Павел Ильич. — Кашевар должен первым испытать свою стряпню. Чтоб случайно не накормить людей какой-нибудь гадостью.
— Отчего ж не попробовать,
