полосатым матрасом и таким же лоскутным одеялом сидел рыжий, худой, высокий парень лет восемнадцати. Улыбается во весь рот, подстрижен «под горшок», одет в тельняшку, которая ему велика, и черные штаны с заплатой на левой коленке.
— Чуть с механизатором-передовиком не подрался, еле оттащили тебя, — гоготнул он.
Боль, тошнота и головокружение не исчезли, но отодвинулись на второй план — вместо них пришел страх, замешанный на узнавании. Я не знаю этих парней — ни ушедшего усатого, ни вот этого рыжего, ни вон того блондина, бреющегося у зеркальца на умывальнике около печки и разглядывающего меня в отражении. И уж тем более я никогда не видел этой печки, лавок, паласа на полу, скрипящих пружин кровати подо мной. Конкретно этих парней и конкретно этой комнаты — не видел никогда, но вырос в окружении похоже одетых людей, в точно таком же пятистенке!
Опустив взгляд, я посмотрел на руки. Короткие, толстые пальцы. Мощные кисти. Остриженные «под корень» ногти, черные волосы на запястьях, а поверх всего этого и под остатками ногтей — слой той грязи, которую невозможно смыть за один присест. Поддавшись панике, я вскочил с кровати:
— Не моё!
Тело действовало само, подскочив к рыжему и схватив его за плечи:
— Где я⁈
Рыжий испуганно отшатнулся, а мои губы сами добавили еще один вопрос:
— Ты кто⁈
— Витька!!! — заорал блондин, лязгнув брошенной в раковину бритвой и в пару прыжков добрался до меня, схватив сзади за пояс. — Белка у Сомина!!!
— Юр, ты чо? — перехватив мои запястья, растерянно спросил рыжий.
«Юр» подействовало словно ушат холодной воды. Паникующее сознание отчаянно зацепилось за единственное, оставшееся без изменений. За имя. Я отпустил рыжего, обмяк и позволил блондину с подоспевшим усачом усадить меня на кровать.
— Сомин, опомнись! — щелкнул усач пальцами перед моим лицом, и я понял, что даже с лазерной коррекцией за плечами я раньше видел хуже. — Тебя за «белку» из института попрут! Из Комсомола! Это — крест, ты понимаешь?
Странно — «крест» грозит мне, а напуган почему-то усатый. Эта мысль прибавила самообладания, и я захотел его успокоить, заодно заставив себя думать про «крест» — я не понимаю, что происходит, но если грозят проблемы, лучше их избежать:
— Нету белки, мужики. Я ок.
— Какой еще «ок»? — удивился усатый, но заставил себя сосредоточиться на главном. — Нету, значит?
— Нету. Извини, — через его плечо посмотрел на рыжего.
Напугал человека.
— Вот что угроза из Комсомола вылететь делает! — нервно хохотнул он. — Ничего, Юр. Ты, главное, на людей больше не кидайся.
— День какой помнишь? — спросил усатый.
— Воскресенье, — уверенно ответил я.
— Суббота, — поправил он. — Но допустим. А число?
— Двадцать… — я задумался и сделал поправку на день. — … третье сентября.
— Молодец! — хлопнул он меня по плечу.
— А ну-ка чертей мне тут не гонять! — появился в дверном проеме низенький, лысый, гладковыбритый дедушка в галошах, черных портках с латками и застиранной полосатой рубахе. — Че сломали? — принялся озираться. — Ты, что ли, буянишь? — прищурился на меня.
— Цело имущество твое, дед, не боись, — вернувшись к бритью, ответил за всех блондин.
— Для тебя, арыец, не «дед», а Афанасий Михалыч! — буркнул дед. — Смотрите мне тут! — погрозил нам кулаком и ушел.
— Я русский, а не «арыец»! — обиженно ответил ему вслед блондин. — У меня отец Берлин брал!
— Все! — командным тоном заявил усатый, хлопнув в ладоши. — Вязать тебя не надо? — спросил меня.
Я покачал головой.
— Три минуты на сборы! — переключился он на всех. — В ритме вальса! — и ушел из комнаты следом за дедом.
Мне бы от головы чего-нибудь, но просить как-то не хочется. И мне бы времени на подумать обо всем этом. Блондин вытер лицо полотенцем и снял со спинки стула линялый, когда-то коричневый, свитер. Лицо-то и впрямь «арийское»: мощный подбородок с ямочкой, скулы, голубые глаза, точеной формы нос.
Рыжий тем временем занял место у умывальника, макнул щетку в зубной порошок и начал чистить зубы.
— Чего сидишь-то? — поднял на меня бровь блондин. — Вон твое висит, — указал за мою спину.
Я обернулся и увидел висящую на крючке серую тонкую куртку. Моё, так моё. Поднявшись на ноги и пережив короткий удар тошноты, я счел уровень головной боли приемлемым и надел куртку. Так, тумбочка у изголовья кровати — наверное, там тоже «моё». Я наклонялся к ней медленно, ожидая привычной боли в спине, но ее не было. Эта мысль перебила желание заглянуть в тумбочку, я выпрямился, и, зажмурившись как кот в ожидании удара тапкой, присел на корточки. Боли нет!
— Нет времени на гимнастику! — обернулся рыжий. — Свободно! — отошел от умывальника.
Да дайте мне хоть в себя прийти! Раздражение помогло — я открыл дверцу тумбочки и по отсутствию бритвенных принадлежностей на верхней полке и наличию их на нижней понял, что нижняя — моя. Взяв круглую коробочку зубного порошка и деревянную, распушенную от долгого использования щетку, я направился к умывальнику. Взгляд сам собой упал на зеркало, и я чуть не выронил то и другое.
Широкое лицо с тяжелой нижней челюстью и плотным подбородком. Грубые скулы, прямой, широкий у переносицы нос. Лоб невысокий, без морщин. Под ним — короткие, густые, почти сходящиеся к переносице брови. Напуганные, покрасневшие, нездорово блестящие карие глаза и закушенные от напряжения губы и смуглая от загара кожа. Да я ровесник этих парней! Это как⁈
— Сколько же мороки с тобой, Сомин, — вздохнул блондин. — Все, нету на зубы времени, пошли! — он хлопнул меня по плечу, проходя мимо.
— Пошли, хрен с ним! — рыжий хлопком не ограничился, потянув меня за запястье. — Нельзя бригаду подводить! Соцсоревнование в кармане почти!
Позволив ослабевшим рукам бросить порошок и щетку в раковину, я прокусил губу до крови и заставил себя схватиться за «нельзя подводить бригаду». Потом разберусь со всем этим, а сейчас нужно идти за рыжим.
Глава 2
Картофелина ударилась о дно ржавого, мятого ведра. Бульба для меня сейчас — якорь, который придает моим действиям почти сакральный смысл и не дает начать биться в истерике. Пальцы немели от холодной влажной земли. Притворяющиеся
