Империя - Денис Старый

И тут же, неподалеку, находилась эта самая девица. Правда, конечно, не в тех смелых нарядах, в которых пришло большинство женщин. Она жалась в уголочке, наглухо застегнутая, как тот серый мышонок, который в ужасе забился в норку, спасаясь от хищников.

Но она Петру абсолютно не нравилась. Ни внешне, ни по темпераменту. И даже по тому простому факту, что Евдокия была значительно старше государя — а в этом юном возрасте подобная разница в активах ощущается очень остро.

Но это ничего. Меры с моей стороны уже приняты. И не то чтобы я так уж сентиментально заботился о личном счастье царя (хотя для лояльности первого лица это тоже архиважно). Просто надежная, современная женщина, которая будет не тормозить русские реформы, а являться их воплощением и красивой витриной — вот какая царица сейчас нужна России как государству. И не портомоя и шалашовка у трона!

Но Наталья Кирилловна, как и её братья Нарышкины, да и некоторые другие влиятельные лица из старомосковской элиты, считали иначе. По их консервативным сметам выходило, что Пётр в своём юношеском стремлении к западному менеджменту и культуре перешел все дозволенные границы. Они искренне верили: только если у него будет жена, олицетворяющая собой всё старое, исконно-посконное, воспитанная в строгом «Домострое» — только тогда и можно будет стреножить и немного остепенить молодого монарха. Зреет серьезный управленческий конфликт.

А пока музыка лилась. Бородатые бояре, достаточно комично и мешковато одетые по европейской моде, самодовольно поглаживали бороды (те, кто их еще не сбрил). Все приглашённые иностранцы с удивлением отмечали, что музыка, которая наполняет просторный зал Преображенского дворца, необычна, сложна и удивительно сладка для ушей. Мол, знай наших! Что у нас, дескать, не только не хуже, чем в любых европейских правящих домах, но акустика и репертуар местами даже превосходят оригиналы.

— Готова удивлять? — тихо спросил я свою супругу, наклонившись к самому ее ушку, когда оркестр закончил очередную композицию.

Главный музыкант, прозванный мной про себя Трубадуром, уже нашел меня преданным взглядом. Он ждал, когда я неуловимым взмахом руки дам отмашку начинать играть новую композицию, тоже пока никому в этом мире не известную.

Анна напряженно осматривала присутствующих. Её откровенно раздражало всё то, что она видела вокруг. Непривычные к корсетам женщины неизменно поправляли платья на груди так неловко, что постоянно держали руки на своём глубоком декольте, заливаясь густым, пятнистым румянцем. Приглашённые бояре-отцы в это время сжимали костяшки пальцев до побеления, искренне считая, что их дочери или жёны пришли в таких срамных нарядах, почитай, голые вовсе.

Правда, с каждой выпитой бутылкой хлебного или солодового вина, которое было щедро закуплено на передовом винокуренном заводе нашей Торгово-промышленной корпорации, придворные всё больше раскрепощались. Языки развязывались, и по углам уже начинали отвешивать сальные, похабные шуточки.

Так что то, что мы с Анной собирались прямо сейчас сделать, произойди оно в самом начале вечера, на трезвую голову, вызвало бы бурю эмоций и праведное негодование. Но сейчас мало кто на этом приёме ещё не успел опростоволоситься или попасть в такой конфуз, которых в русской традиции никогда ранее не было и считалось, что быть не может. Моральный порог был существенно снижен.

Нежно, с чуть подрагивающими от волнения руками и на подкашивающихся с непривычки коленках, Анна выходила вместе со мной в самый центр расчищенного зала.

Трубадур взмахнул смычком. И сразу же, без вступления, зазвучала необычайно ласковая, пронзительно мелодичная и проникающая прямо вглубь души музыка. Знаменитый вальс из кинофильма «Мой ласковый и нежный зверь», гениального Евгения Доги. Я всегда считал этот шедевр абсолютной квинтэссенцией всей музыкальной культуры вальсов.

Долго, до кровавых мозолей на пальцах пришлось моим музыкантам разучивать эту сложнейшую мелодию и наполнять её глубокой полифонией, ориентируясь лишь на мое насвистывание и скудные нотные наброски. Но они справились, в чём честь и хвала этим действительно безгранично талантливым самородкам.

Мелодия хлынула в зал водопадом. Я уверенно взял свою супругу за талию, вытянул левую руку, и она, словно пушинка, вложила свою теплую, в белой перчатке ладонь в мою. А потом мы начали кружиться.

И, возможно, именно сейчас те из присутствующих дам и кавалеров, которые обладали хоть каплей эстетического вкуса, начинали с опозданием понимать истинную ценность происходящего. Понимать, почему платье Аннушки без каркаса, не огромное. Но идеальный парижский крой и тот отборный крупный жемчуг, которым оно было щедро расшито, по своей итоговой смете могли бы легко поспорить со стоимостью постройки небольшого, но крайне зубастого военного шлюпа. А может, даже и целого фрегата.

Мы кружились в идеальном, пьянящем ритме. Я плавно отпускал её руку, мы расходились и шли рядом, не разрывая зрительного контакта, глядя глаза в глаза, а затем снова сливались в едином движении. Конечно, этот танец был заранее до мелочей заучен и отрепетирован, и постановщиком его являлся я сам — тот, кто в прошлой жизни весьма неплохо вальсировал.

Я всегда искренне считал, что каждый офицер обязан это уметь. Уметь вести себя с дамами нежно, изящно и галантно, чтобы своими сильными руками выгодно подчеркивать хрупкую грациозность своей спутницы.

Гомон стих. Пьяные шуточки замерли на губах бояр. Во всем огромном зале, кроме летящей, пробирающей до мурашек музыки, роскошного шелеста наших одежд и ритмичного, легкого стука каблуков по деревянному паркету, больше не было слышно ничего.

Двор замер в ошеломленном благоговении. Россия училась танцевать, а не отплясывать. Смотрела, как это делаем мы.

Но вскоре эта пьянящая, возвышенная эмоция осталась позади, музыка смолкла, и мы с Анной вернулись в реальный мир. А реальность — потрясенно молчала. Она просто не знала, как реагировать на то, что сейчас произошло на паркете.

Если в моей родной истории вальс считался неприлично вульгарным танцем даже в начале XIX века (пусть и недолго, при правлении весьма неоднозначного императора Павла Петровича), то что уж говорить про это дремучее общество? Общество, где только три года назад, может, чуть больше, торжественно сожгли местнические книги. Где женщины, многие из которых присутствовали в этом зале, только-только вышли из глухого «Домостроя», из душных теремов. Где увидеть непокрытые женские волосы для мужчины считалось уже верхом эротических мечтаний — это как в будущем, наверное, посмотреть видеоролик с весьма откровенным, похабным содержанием. Культурный шок колоссальной мощности.

С виду Пётр — уже почти что взрослый мужчина, хотя иногда в нём всё же проскакивают резкие детские эмоции. Он тяжело поднялся со своего кресла. Его гулкие шаги и зачем-то акцентированные