Тебе скажу честно. — Пауза. — Не хочу прерывать то, что здесь. Пока — не хочу.
Я смотрел на неё. Мы стояли у ступеней, не касаясь.
— Понял, — сказал я.
— И всё?
— И всё. — Помолчал. — Я рад, что не поедешь.
Она кивнула. Не улыбнулась — но что-то в лице было.
— Пойду, — сказала она. — Просто хотела сказать.
— Провожу до угла?
— Проводи.
Мы шли молча. Снег шёл редкий, крупный. На углу остановились.
— Ну, — сказала она.
— Ну.
Мы стояли. Мимо проехал троллейбус — окна жёлтые, полный.
— До завтра, — сказала Ирина.
— До завтра.
Она пошла. Я постоял, посмотрел ей вслед. Потом развернулся и пошёл обратно к отделу.
Думал о том, что она могла сказать это по телефону. Не пришла бы — ничего бы не изменилось. А пришла — значит, хотела видеть. Просто видеть, без повода.
Это было важно.
Вечером дома Нина Васильевна варила суп из фасоли — запах стоял по всей коммуналке. Геннадий был на кухне — сидел на табурете, читал «Вечерний Краснозаводск». Трезвый.
— Алёша, — сказала Нина Васильевна, — садись. Скоро готово.
Я сел. Геннадий кивнул мне — просто, как сосед соседу.
— Чего нового в газете? — спросил я.
— Да ничего. — Геннадий перевернул страницу. — Пленум был. Урожай выше прошлогоднего.
— Как всегда.
— Как всегда.
Мы помолчали.
— Сын у меня, — сказал Геннадий, не глядя от газеты. — Пашка. Школу заканчивает в этом году.
— Куда после?
— Не знаю. Он говорит — в армию. А я думаю — в техникум бы. Рано в армию, пусть специальность сначала.
— Правильно думаете.
— Он меня не слушает.
Он сложил газету, посмотрел на меня.
— Не слушают они нас, Алёша. Твоё поколение — ещё слушало, наверное. А они — нет. Другие.
Я промолчал. Моё поколение. Он думал, что мне двадцать шесть. Двадцать шесть здесь — это одно, а у меня за спиной было сильно больше. И поколение моё — не его, а совсем другое, которое он не знал и не узнает.
— Каждое поколение так говорит, — сказал я. — Что следующее не слушает.
— Может быть.
Нина Васильевна поставила тарелки. Суп был густой, с мясом — фасоль, морковь, лук, кусочки говядины. Хлеб чёрный, нарезанный толсто.
Мы ели молча. Геннадий ушёл к себе, поблагодарив. Мы остались с Ниной Васильевной вдвоём.
— Устал? — спросила она.
— Не очень. День обычный был.
— Пропавшего нашёл?
— Нашёл.
— Живого?
— Живого. Пьяного.
Она кивнула.
— Хорошо. Я утром подумала — если мёртвого привезут, тебе тяжело будет.
— Почему тяжело?
Она подумала.
— Ты молодой опер. Смертей видел, конечно. Но каждая — отдельная. Привыкнуть нельзя. Я знаю, что говорю.
Муж её. Следователь. Я знал это из предыдущих разговоров — коротко, вскользь. Больше она не рассказывала.
— Нина Васильевна, — сказал я.
— Что?
— Спасибо за ужин.
— Пустяки.
Она убрала тарелки. Я сидел, смотрел в окно. Снег за стеклом опять пошёл — слабый, ровный.
— Иди, отдыхай, — сказала она. — Завтра тоже день.
— Завтра тоже.
Я пошёл к себе.
В комнате было прохладно — батарея слабо грела. Я включил настольную лампу, сел на кровать. Достал из-под матраса тетрадь.
Открыл на последней странице. Вчерашняя вырезка — аккуратно вложенная, не приклеенная. Воронов А. М., 1975 год, завод имени Орджоникидзе, несчастный случай.
Я смотрел на неё минуту. Потом закрыл тетрадь, убрал обратно.
Взял чистый лист. Сел за стол.
«Хорьков Юрий Аркадьевич, — записал я. — Тридцать с небольшим. Три года на товарной станции. Судим — последняя отсидка закончилась около трёх лет назад. Знает район. Молчаливый. Прямой. Не заискивает. Потенциальный информатор по уголовной среде».
Посмотрел на запись. Добавил: «Ковпак — кличка собаки, в честь партизана. Дед воевал у Ковпака».
Это была деталь. В моей работе деталь — это точка опоры. Если однажды Хорь замкнётся, будет молчать, — эта деталь поможет мне найти, за что зацепиться в разговоре.
Я положил лист в папку, которую держал отдельно — не в тетрадь с вырезкой, а в обычную канцелярскую, в ящике стола. Там же были короткие заметки про Митрича, про Нечаева, про Петрухина, про участковых. Маленькая картотека в голове и на бумаге — своя.
Погасил лампу. Лёг.
За окном шёл снег.
Ночью я проснулся — не от чего-то конкретного, просто проснулся. Посмотрел на часы — три. За окном было тихо. Снег, видимо, перестал — не слышно было даже того лёгкого шелеста, который бывает, когда он падает на подоконник.
Я лежал, смотрел в потолок. Думал о конверте.
Зимин знал. Знал, что я — не Воронов. Или знал, что Воронов — не тот, за кого его принимали. Разница была важная. Первое значило — он меня раскусил. Второе — он что-то знает о настоящем Вороновe А. М. 1975 года, чего я не знаю сам.
Вырезка была послана не как угроза. Угроза выглядела бы иначе. Она была послана как — сигнал. «Я знаю. Я здесь. Работаем дальше».
Работаем дальше.
Я перевернулся на бок, закрыл глаза. Завтра — вторник. Кража на Кировой, отчёты, мелкие дела. Обычный день после большого.
Заснул.
Вторник был серым.
Я проснулся в семь, позавтракал с Ниной Васильевной — молча, она ещё не до конца проснулась, я тоже. Пошёл в отдел.
До обеда — рутина. Догонял бумажки, звонил по Кировой в райотдел соседнего города — запрашивал информацию по одному подозреваемому. Написал рапорт по Наумову, сдал. Горелов сидел напротив, работал над своим.
В одиннадцать зашёл Петрухин.
— Воронов.
— Что?
— Тебя Маша на коммутаторе спрашивает. Жалоба пришла — с Пушкинской. Кто-то почтовые ящики вскрывает.
— Какой адрес?
— Дом семнадцать.
— Сейчас.
Я пошёл.
Дом на Пушкинской — старый, трёхэтажный, довоенный. Парадная с двумя ступенями, деревянная дверь с облупившейся краской. Я вошёл. В подъезде пахло кошками и подгоревшей кашей.
Почтовые ящики висели на стене слева от входа — железные, зелёные, с номерами квартир. Шесть штук — по две на квартиру. Три из них были взломаны: петли выворочены, крышки болтаются.
Я осмотрел. Работа грубая — отвёрткой или монтировкой. Не профессионал — хулиган, возможно подросток. Не в первый раз такое вижу.
Жалобу подавала жительница первого этажа, квартира два. Я постучал.
Открыла женщина. Лет пятидесяти
