– Если я и поменял убеждения, то в лучшую сторону. Главное, что цель у меня осталась прежней – благоденствие, могущество и благополучие моей отчизны. И я все сделаю для того, чтобы моя страна процветала и была свободной и просвещенной.
– Ладно, это твое дело, Александр, можешь ничего не говорить об истинной цели твоей миссии, я не настаиваю. Я давно тебя знаю как порядочного и благородного человека. И знаю, что любовь твоя к родине безгранична. И коли ты приехал сюда и что-то предпринимаешь – значит, сие во благо России. А я тебе в том окажу посильную помощь, не сомневайся, мой бесценный товарищ.
– Благодарю, мой друг, – расчувствовался Голевский. – Ежели бы я тебя не знал, Федор, я бы не был с тобой так откровенен.
Мухин разлил водки по рюмкам.
– А давай выпьем за нашу дружбу, Александр.
– Давай.
Они выпили, Мухин помрачнел.
– А знаешь, Саша, у меня такое чувство, будто кто-то следит за мной. Поверь мне. И есть другое чувство. Будто скоро я умру. Какая-то тревога на сердце. Неспокойно мне.
– Изволь не говорить ерунды. Эти дурные мысли возникают в твоем мозгу от слишком частых возлияний.
– Нет, меня мое чутье не обманывает никогда. Я знаю точно – я умру. Умру и все тут. Вот так-то, драгоценный мой товарищ. А ты станешь плакать, Голевский, ежели я отдам Богу душу? Скажи правду, Александр.
– Не шути так, друг. Я не верю в твою скорую смерть…
– А зря…
– Брось сие занятие. Ты лучше скажи, дружище. Вот как ты полагаешь, Журавлев мог убить Боташева? Допустим, не сам, а подослав наймитов. Я думаю, что у этих убийц был соумышленник здесь, в Белояре. И он должен был тесно общаться с Боташевым. Я считаю, это мог быть кто-то из наших ссыльных товарищей. Есть у меня такая догадка.
– Не думаю, что Журавлев мог расправиться с Михаилом. Хотя, зная эту историю с ревизией в полку… Все возможно. Но… все-таки нет.
– А Рощин-старший?
– Не думаю. Он же был близким другом Боташева. Я никого из ссыльных не стал бы подозревать в оном злодеянии.
– Может, прощупать здешних чиновников. Гридинга, Бахарева, Кузьмичева?
– Гридинг – прекраснейший человек. И мой наилучший друг. Мы, моряки, всегда родственные души. Даже ежели бывшие. Мы с Гридингом не раз выпивали, не раз вели и задушевные разговоры. Он честный человек и славный. Нет, только не Гридинг, я его хорошо изучил. Он не способен на такое ужасное злодейство, да и политикой он не интересуется.
– А Кузьмичев?
– Кузьмичев? Наш окружной вне подозрений. Он добрейшей души человек и самых честных правил. Был как-то на поселении в Белояре декабрист Лобов, свитский офицер. Он на следствии сам на себя оговорил, за это и получил большой срок. Когда капитана сослали в Сибирь, теща соврала его жене, что тот умер. Та, поверив ей, вышла замуж за другого. А бывшая теща, терзаемая, видимо, муками совести, прислала бывшему зятю пятьсот рублей сюда, в Белояр, а тот не взял. Недолго Лобов здесь пробыл, написал прошение на высочайшее имя, и вскорости ему разрешили перевестись рядовым на Кавказ в действующую армию. Так Кузьмичев дал ему взаймы на дорогу триста рублей. Вот какой молодец. Он к нам хорошо относится.
– Ясно. А вот Бахарев?
– Бахарев вообще старается никуда не лезть. Он всего боится. Как бы что не случилось, как бы что не произошло. Печется о своем положении, опасается его потерять. К тому же он персона тихая, домашняя. Я на него никогда не подумаю.
– А кто тогда?..
– Да ну тебя, Голевский, водка стынет, давай лучше помянем наших товарищей, которых уже нет с нами!
Крепкая горькая жидкость обожгла их нутро. Мичман от удовольствия крякнул, захрустел соленым огурцом.
– От души настойка. А помнишь? – Мухин стал заливаться веселым смехом. – Как Дельвиг звал Рылеева к девкам. «Я женат», – отвечал Рылеев. «Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?» Ха-ха…
Вдруг за окном послышался лошадиный топот и громкий окрик.
– Федор, ты дома?!
Мичман тут же, прервав свой рассказ, кинулся к окну. Протер сквозь заснеженные узоры дыру и, увидев на улице трех всадников, страшно обрадовался.
– Приехали, братцы!
– Кто такие? – поинтересовался Голевский.
– Местные казаки. Фрол и Аристарх. Мои задушевные друзья. Их станица в трех верстах от Бело-яра. Сейчас я тебя им и представлю…
Дверь в избу открылась… Ворвался морозный пар, и, низко пригнувшись, вошли двое казаков и девушка. Казаки в папахах, в полушубках из овчины, в синих шароварах с красными лампасами. При саблях, при кинжалах и карабинах.
Первый казак – лет сорока, черноволосый, бородатый, с мохнатыми кустистыми бровями, сросшимися на переносице и строгим колючим взглядом, второй – моложе, лет тридцати, русоволосый с небольшой бородкой. Взгляд мягче и добрее, чем у первого. Гости сняли полушубки – под ними оказались темно-синие мундиры с эполетами. У первого на эполетах четыре звездочки – значит, подъесаул, у второго – с три (это сотник).
Девушка была одета в платье и полушубок. На голове – цветастая шаль Девушка была редкостной красоты. Природа-матушка точно выделила ее из сотни тысяч других сибирячек. На девушку действительно можно было заглядеться: васильковые большие глаза, длинные, густые ресницы, красиво изогнутые брови. Черные как воронье крыло волосы, заплетенные в тугие косы. Видно, лихая девушка, раз на плече охотничий карабин. Настоящая амазонка. Но, увидев человека другого круга, и притом симпатичного, с благородной осанкой, держащегося уверенно и достойно, воинственная сибирячка немного смутилась.
– Мир вашему дому, – сказал казак постарше.
– А, друзья! – бросился обниматься и целоваться с казаками Мухин. – Знакомься, Голевский. Подъесаул Фрол Рогожин.
Мичман указал на черноволосого казака.
– Потомок енисейского атамана, подьячего Максима Перфильева, что в далеком семнадцатом веке воевал с местными князьками. Фрол – с недавних пор родственник Боташева. Это его сестра была замужем за Боташевым. А это Аристарх, сотник. – Мухин кивнул в сторону светловолосого казака. – Он потомственный запорожский казак. Его деда Остапа записали в сибирские казаки за разорение пограничных польских земель. А это наша местная Ундина, сестра Фрола – Анна. А это, прошу любить и жаловать, Александр Голевский, мой друг, товарищ, гвардейский капитан, участник войны, герой!
– Ах, оставь сии хвалебные оды, Федор, зачем понапрасну смущать твоих гостей, а то и взаправду подумают, что я герой. У нас в России, коли на то пошло, все герои. Отчизна у нас героическая.
– Ладно, не скромничай, Александр, боевые награды и шпаги за храбрость не всем раздают.
Мичман предложил всем выпить за знакомство и чтобы согреться. Никто не отказался, даже казачка пригубила водки.
– Это у них воспитывается сын Боташева – Иван, – осведомил товарища Мухин.
– Вот как?! – обрадовался Голевский. – Замечательно! Я все собирался приехать в вашу станицу и познакомиться с родственниками Михаила, то есть с вами. Но искренне поверьте, подъесаул, времени пока на то не было. Князь и княгиня настоятельно попросили меня узнать об Иване.
Фрол улыбнулся. Погладил свою бородку.
– А что, хорошо поживает. Жив-здоров, кушает нормально, играет, растет. Моя мать с ним нянчится, а когда и Анюта.
– Я рад, что с мальчиком все в порядке. Постойте, – Голевский достал кошелек и извлек из него пачку купюр. – Вот, это деньги для Ванюшки. 300 рублей. Князь передал.
– Премного благодарны, – взял ассигнации растерянный Фрол.
Растерянными выглядели и Аристарх с Анною. Казаки не ожидали такого щедрого подарка от высокопоставленного и весьма дальнего родственника.
– Передайте ему нижайший поклон от нас и огромную благодарность. И заверьте, что с мальчиком будет все в порядке.
– Я передам. И еще одна радостная весть. Князь имеет виды на мальчика. Впоследствии он хочет забрать его к себе в Петербург. Вот похлопочет пред нашим государем императором и заберет. Непременно заберет. Я уверен в том.
Казаки снова удивились. Фрол с волнением произнес:
– Раз надо, значит надо. Там ему будет премного лучше.
– Так точно, – поддакнул Аристарх.
Александр Дмитриевич посматривал в сторону Анны, а казачка – в его.
«Хороша девица!» – отметил про себя гвардеец.
– Зинаида, приготовь покушать. У нас гости! – крикнул Мухин и добавил улыбаясь. – И выпить!
Вышла старуха-хозяйка, поворчала, принесла бутыль водки и пошла готовить.
Посидели. Поговорили. О казаках, о крае, о Боташеве. Фрол предполагает до сих пор, что Боташева убили люди разбойника Николы Дикого.
– Он это учинил, как не ему. Какой год за ним гоняемся – все без толку, никак не можем поймать. В том году двоих моих казаков убил. Они сопровождали в Енисейск одного золотопромышленника. А эти антихристы прознали как-то, подкараулили и напали из засады. Всех перекололи. Золото забрали и скрылись. Посему атаман Дикий – мой должник. Не успокоюсь, пока не изловлю эту тварь двуногую и не уничтожу.
