class="p1">— Э, полно хандрить! — Мятлев беспечно откинулся на спинку. — До государя ещё дойти должно. А покуда — ну что нам горевать? Жив Федька? Жив! Немец не помер? Не помер! Стало быть — шампанского! А там, глядишь, как-нибудь и обойдётся. У нас в России, Ваня, все всегда как-нибудь да обходится.
— А ежели представится-таки Дризен от антонова огня?
— Ну, помрет, так помрет. На то, стало быть, божья воля. Ему чинно — благородно в ногу попали. Ежели помрет — это уже от болезни, граф Толстой тут не при чем. И вообще — сам, шельма, виноват. Нечего было на рожон лезть да Федьку нашего к барьеру вызывать!
Тем временем лес по обеим сторонам тракта начал редеть. Впереди, сквозь утреннюю дымку, проступили очертания городской заставы. Полосатый шлагбаум, желтая караульная будка, солдаты в высоких киверах, неспешно проверяющие подорожные у въезжающих крестьянских подвод. Женщины в странных салопах, мужики в армяках.
Коляска начала сбавлять ход, скрипя осями. Из выкрашенной в черно-белые полосы будки к нам неспешно направился усатый унтер-офицер.
— Пашпорты извольте.
Я потянулся было за документами, но никак не мог вспомнить, где они.
— Что, Федор, мысли в поле остались? — хмыкнул Вяземский, потянулся к моему зеленому мундиру, небрежно брошенному на соседнее сиденье, покопался во внутренних карманах и извлек на свет плоский сафьяновый бумажник. Выудив оттуда сложенную плотную бумагу, протянул ее унтеру.
— Вот пашпорт графа Толстого.
Да ну нахрен. Прям как в 21 веке: без бумажки ты — букашка. А с бумажкой — граф Толстой!
Шлагбаум пополз вверх. Мы въехали в Петербург.
Тряска на разбитой грунтовке сменилась зубодробительным грохотом кованых колёс по булыжной мостовой. По сторонам тянулись невысокие каменные фасады, массивные деревянные заборы, церковные купола. Вокруг кипела чужая жизнь, сошедшая со страниц учебника, который я, к слову, в школе и не открывал. Мужики в серых зипунах тянули скрипучие телеги, бабы в тёмных салопах тащили корзины, сновали чумазые мальчишки. Проехав какой-то короткой безымянной улочкой, мы свернули на широкий проспект — Невский, весь уставленный домами с незаконченными фасадами, строительными лесами и канавами вместо тротуаров. Натуральная стройплощадка!
Коляска свернула раз, другой. Улицы сузились, каменные дома отступили, уступив место деревянным. Память, вшитая в это тело, услужливо подсказывала: Преображенская слобода. Район, где квартировал полк. Только вместо казарм — россыпь невысоких деревянных домиков, разбросанных вдоль немощёных улочек. Что-то среднее между дачным посёлком и военным лагерем. Заборы, палисадники, бельё на верёвках, куры. Куры, мать вашу, на территории элитного гвардейского полка!
Тут и там виднелись стройки — это как раз делали кирпичные казармы. Но судя по всему, до окончания строительства было еще оооочень далеко.
Коляска выкатила на плац — утоптанную прямоугольную площадку, окаймлённую всё теми же светлицами.
— Господа, поручик Толстой вернулся! Цел и невредим! — выкрикнул кто-то, и тут же вокруг нас собралась натуральная толпа.
Казалось, на плац высыпал весь свободный от караулов офицерский состав. Преображенский полк. Спецназ ФСО, если по-нашему. Только вместо крапового берета — золотые эполеты и привилегия стоять ближе всех к императору на парадах.
Выглядели они великолепно. Нет, серьёзно — других слов не подберу. Черные мундиры с красными лацканами, золотые пуговицы, белые лосины, заправленные в высокие чёрные ботфорты. Эполеты, аксельбанты, перевязи, шпаги — столько блестящей бижутерии на квадратный метр я не видел даже в пномпеньских борделях. Не представляю, как в этом прикиде можно воевать. А ведь им — придется!
Из-под двууголок на меня смотрели десятки горящих, нетерпеливых глаз. Безусые прапорщики, матёрые поручики в расстёгнутых мундирах.
— Ну⁈ — крикнул кто-то, не выдержав. — Каков пасьянс, господа? Что со штабс-капитаном⁈
Вяземский, картинно выдержав паузу, поднялся в экипаже в полный рост и победно гаркнул:
— Пуля в бедро! Наш Феодор уложил барона Дризена с первого же выстрела!
Плац взорвался. Дикий, восторженный рёв, от которого шарахнулись лошади у коновязи. Меня выдернули из пролётки, как пробку из бутылки. Со всех сторон — хлопки по плечам, объятия, рукопожатия. Двууголки взмывали над толпой, как припадочные летучие мыши. Кто-то совал флягу, кто-то норовил обнять. Появилось шампанское, хлопнула пробка. Вдруг краем уха я уловил звон монет и азартные крики:
— Гони полсотни, корнет! Моя взяла! Говорил же — поручик Толстой не промажет!
— Эх, чёрт, а я на Дризена ставил…
— На Дризена? Ты, братец, видно, в людях разбираешься, как свинья в апельсинах!
Принимая очередное поздравление, я криво усмехнулся. Вот поганцы! Да они тут пари держали. Ну чисто братва из девяностых на подпольных боях. Времена меняются, а люди всё те же.
Но раздавались и другие голоса.
— Радоваться-то погодите, господа, — перекрывая шум, заявил рослый капитан с суровым, рубленым лицом — Вы дело славное сделали, граф, спору нет. Весь полк этого гуся терпеть не мог. Да только немец-то не простой. У Дризена батюшка — губернатор Курляндский. Вот дойдет этакая оказия до самого Государя Императора, и за простреленную ногу старшего офицера отправят графа прямиком в казематы. А то и в Сибирь, руды копать!
В офицерском собрании повисла тишина. Все уставились на меня.
Ну что сказать вам, господа? Конечно, ни крепости, ни Сибири мне нахрен не надо. Но стоит ли горевать? У меня полжизни прошло на грани тюрьмы и смерти. Час назад мне светила безымянная могила на окраине душного Пномпеня и свинцовая маслина в затылок от московской братвы. А тут я — живой, здоровый, в теле двадцатилетнего аристократа. Да похрен на Сибирь! Зато я снова молод, силен, богат! А главное — жив.
И, криво усмехнувшись, я расправил плечи и, глядя прямо в глаза суровому капитану, выдал ровно то, чего от меня ждала эта толпа адреналиновых наркоманов:
— Сибирь? — я лихо, с вызовом оглядел плац. — Говорят, там девки красивые и морозный воздух очень полезен! Всяко лучше, чем в здешних петербургских болотах киснуть. Где наша не пропадала, господа⁈ Двум смертям не бывать, а одну я нынче утром благополучно миновал!
Офицеры ошарашено переглянулись, и…. мгновение спустя весь плац буквально взорвался восторженными криками молодых гвардейских офицеров.
— Вот настоящий гвардеец! Каторга может выйти, а ему всё как с гуся вода!
— Давай, Федька! Судьба — индейка, а жизнь — копейка!
— Браво, граф! — изумленно протянул Вяземский, глядя на меня как на умалишенного.
— Ура! — гаркнул Мятлев, вскидывая шляпу в небо. — Шампанского в честь поручика. Ставлю дюжину Клико, господа! Гуляем!
Слушал я эти восторженные крики, и
