расчистили дорожку. Могли ли здешние обитатели слышать последний крик Мертенса? Сомнительно. Да и вряд ли кто–то высунется ночью, чтобы проверить что происходит — через пять минут начнется комендантский час.
Я подошел к дверям флигеля, прислушался. Тишина. Ни звука. Затем посмотрел на окна многоэтажного дома. Ни одна занавеска ни колыхнулась, никто не зажег свет. Все спят. Или делают вид, что спят.
Я быстро выкопал в самом большом сугробе, образовавшемся в дальнем углу двора, неглубокую яму и запихнул туда труп Мертенса. Закидал его снегом, выровнял, отошел на пару шагов, осмотрел импровизированную могилу. Вроде бы всё ровно. Ну, почти…
Я поднял голову, посмотрел на небо. Низкие тучи, ни звезд, ни луны. Снегопад прекратился, но ветер усилился, поднимая снежную крупу, заметая следы. К утру тут будет ровная белая нетронутая поверхность. И поганого фашиста найдут только месяца через полтора. Риск, конечно, оставался — вдруг кто–нибудь особо наблюдательный заметит неладное. Но другого выхода нет.
Я глубоко вздохнул, выровнял на голове фуражку, поправил ремень с кобурой, стряхнул снег с рукава шинели, и двинулся к выходу из подворотни. На улице было пустынно. Из дверей «Варьете» доносилась приглушенная музыка — видимо, началось представление на сцене. Не стоит опаздывать и пропускать культурную программу — я ускорил шаги.
Едва я толкнул дверь кабаре, как в лицо мне ударил «чад кутежа» — теплый, спертый воздух, пропитанный запахами перегара, табачного дыма, пота, дешевых духов. От этого могучего «амбрэ» мозг сразу переключился в другой режим.
У входа стояли две девушки–хостес, блондинка и рыжая, в немецких национальных платьях с ярко накрашенными кукольными личиками. Однако усталые глаза и едва заметные под слоем «штукатурки» морщинки выдавали в них сильно побитых жизнью дам предбальзаковского возраста. Как написал классик: «молодая была немолода».
— Добрый вечер! Здесь можно отдохнуть одинокому путнику? — весело сказал я, стараясь, чтобы голос звучал с легкой ленцой.
Матроны окинули меня быстрым взглядом — юное безусое лицо и офицерские погоны — и расплылись в профессиональных улыбках, чуть более живых, чем на плакате, рекламирующем зубную пасту.
— Вы у нас первый раз, господин лейтенант? — с легким прибалтийским акцентом спросила по–немецки рыжая. — Вам понравиться отдыхать здесь! У нас самые красивые девочки в городе. Прошу вас, проходите! Шинель можете оставить в гардеробе.
Я кивнул, снял фуражку, ремень и шинель, отдал сонной старухе в гардеробной каморке, нацепил ремень поверх мундира и шагнул в зал.
Низкое подвальное помещение с кирпичными сводами было набито битком — в нём «гудело» около шестидесяти «гостей», не меньше. Тесные компании сгрудились у крохотных столиков, украшенных лампами под красными абажурами. И повсюду между ними, как цветы на куче навоза, мелькали девушки с голыми руками и плечами, в ярких шелковых «комбинашках» с короткими подолами и глубокими вырезами. Они ходили между столиками, садились на колени к мужчинам, обнимали их за плечи, шептали что–то на ухо, громко смеялись.
На сцене уже началось представление — две танцовщицы в смешных панталончиках с кружевными оборочками и перьями на голове извивались вокруг стула с высокой спинкой под заунывную музыку пианино и саксофона, то присаживались на него, широко раздвигая ноги, то вставая и прогибаясь, но никто на них не смотрел. Потому что почти на каждом клиенте висели доступные девки. На мой вкус все они страдали излишним весом — им бы скинуть килограмм по двадцать. Но даже липосакция не могла исправить коротких ног, квадратных жоп и гигантских отвисших сисек — стандарт красоты середины двадцатого века.
Я прошел к бару, лавируя между столиками. На меня оглядывались. Девушки провожали взглядами — я видел это краем глаза. Молодой, высокий, в офицерском мундире. Здесь, среди пьяных унтеров с красными рожами и круглыми животами, я выглядел непривычно и презентабельно.
— Герр лейтенант? — ко мне подплыла толстая барменша в розовом платьице с глубочайшим декольте, украшенном дурацкими цветочками, от которых у меня начало рябить в глазах. — Что будете заказывать?
— Светлого пива. И подскажите, где мне найти моего друга фельдфебеля Хофмайера.
— Герр Хофмайер вон там, — она быстро нацедила мне стакан, и кивнула куда–то в угол зала. — Но я советую вам сначала посмотреть выступление мадемуазель Лотты. Через пять минут начнется. Отсюда сцену лучше видно.
Я пригубил пиво — оно оказалось мерзким, теплым, как кошачья моча. Непроизвольно скривившись, я отмахнулся от кинувшейся ко мне, как голодная акула на кровь, девки в короткой белой комбинашке, из–под подола которой торчали жирные ляжки, затянутые в ажурные чулки, и побрёл искать приятеля.
Хофмайера я обнаружил за столиком у дальней стены. Он сидел в обнимку с двумя шлюхами — одна, рыжая и веснушчатая, откровенно лапала его за промежность, вторая, брюнетка со смазливым личиком, подливала ему шнапс из пузатой бутылки. Фельдфебель был уже почти невменяем — это было очень заметно по его замедленным движениям.
— Вернер! — заорал он, заметив меня. — Иди сюда, иди! Девочки, это мой друг! Фронтовик! Герой! И он, в отличие от меня, еще и красавчик, черт побери!
Шлюхи дружно повернули ко мне головы. Рыжая окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и одобрительно хмыкнула. Брюнетка отставила бутылку и подалась вперед, облизнув ярко накрашенные губы.
— О, да, — протянула она с легким польским акцентом. — Красивый. Очень красивый. И глаза такие… серьезные. Люблю серьезных мужчин.
Я присел на свободный стул, Хофмайер тут же пододвинул ко мне рюмку.
— Ты где застрял? — с трудом ворочая языком, сказал Генрих. — Я уже минут десять в одиночку бухаю.
Похоже, что эпизод встречи с Мертенсом пропал из памяти фельдфебеля, смытый ударной дозой шнапса. Это было мне на руку — теперь Генрих будет думать, что мы пришли в кабаре вместе, как и планировали.
— В сортир отходил. Пока мы из «Бирхауса» шли, приспичило.
— Успешно? — попытался пошутить Хофмайер.
— Да как сказать, — я пожал плечами, делая глоток мерзкого пива. — Ширинку расстегнуть не успел!
Хофмайер несколько секунд тупо глядел на меня, пока до него, наконец, не дошло. Заливисто захохотав, Генрих откинулся на спинку стула и чуть не сверзился на пол, потеряв равновесие.
Брюнетка тем временем, неестественно изогнулась, пытаясь одновременно продемонстрировать мне грудь и жопу — меня от этого вида потянуло блевать. Тогда она решила пойти на решительный штурм — взяла меня под руку, прижалась боком. Ярко накрашенное лицо приблизилось вплотную, тонкие губы слегка открылись, имитируя возбуждение, но глаза остались совершенно
