и к чему мне быть готовой. В конце концов, меня это тоже касается.
Я невольно крякнул от досады и задумался. Маша терпеливо ждала, и было ясно, что отвечать придется обязательно.
– Хорошо, мое солнышко. Если серьезно, то все действительно нервно. События завертелись значительно быстрее, чем я рассчитывал. И я не уверен, что они так завертелись сами по себе. Слишком многое стоит на кону. И визит «старых семей» в Россию лишь часть большой игры, равно как и покушение на тебя в Таранто.
– И такая легкость получения согласия на мой полет в Россию.
– Да, умница, и это тоже. Причем таких неожиданных совпадений и даже удач вдруг стало слишком много. Так не бывает. Годами Болгария била в хвост и гриву Антанту, а тут неожиданно перешла на нашу сторону…
– Но ведь это Слащев…
– Любовь моя, Слащеву честь и хвала, но без каких-то глубинных решений он бы ничего не сделал. Болгария должна была еще год, а то и полтора сражаться. А тут – раз, и готово! Повезло? Возможно. Впрочем, это пустые рассуждения.
Я вырулил, явно сболтнув лишнего. Хорошо, вовремя спохватился.
– Да, я действительно хочу скорее выехать в Севастополь. Вчера в действие вступил Южный фронт генерала Брусилова, который начал свой марш на Болгарию. К его войскам присоединилась и болгарская армия. Если все будет хорошо, то завтра-послезавтра наши войска возьмут Констанцу и соединятся с болгарами, отрезав Австро-Венгрию от Черного моря. Конечная цель наступления – Константинополь. Проливы. Ради них Россия вступила в эту войну, и взятие их простит мне многое. В ходе войны мы потеряли обширные территории. И господин Суворин может сколь угодно красноречиво описывать доблесть русской армии, но пока она наступать на немцев совершенно не способна. Даже обороняется с трудом. Тот же Двинск мы героически потеряли, а деблокировать 38-ю дивизию не в состоянии. Тем более я совершенно не уверен, что нашей армии удастся отбить у немцев, к примеру, ту же Польшу. Значит, нужно что-то такое явить народу, что затмит Польшу и все остальные потери и что господину Суворину можно будет объявить главной победой. Именно по причине грядущей битвы за Проливы я действительно должен быть на императорском командном пункте в Севастополе.
Взглянув в глаза жене, я кивнул.
– Да, ты права, это лишь часть правды. Я не могу допустить того, чтобы слава победителей досталась лишь моим генералам.
– Ты опасаешься, что набравшие популярность генералы могут тебя свергнуть?
Да, она умна. Этого у нее не отнять.
Киваю:
– Опасаюсь. Только за этот год в России дважды пытались свергнуть императора, не считая заговоров и покушений. Я знаю о существовании еще нескольких заговоров или как минимум о том, что определенные люди прощупывают почву, ведя осторожные консультации. Я и наступление в этом году начал во многом только потому, что если бы я не направил энергию моих генералов на цели вне империи, то они бы нашли себе интересные цели внутри нее. И такой целью почти наверняка стал бы я. Разговоры о том, что я своим показным миролюбием пытаюсь украсть у России и армии победу, начинали звучать все громче. И если сто дней генералы были готовы мириться с этим, понимая, что нужно укрепить армию и восстановить дисциплину, то к июлю я должен был спустить с цепи псов войны, иначе бы они загрызли меня самого.
– Псы войны…
Маша задумчиво повторила эти слова, словно смакуя их вкус.
– Да, радость моя. И сейчас в глазах армии и народа главным триумфатором и героем победы должен стать император, а не Гурко, Брусилов или еще кто-то. Иначе возникнет огромный соблазн обратить популярность генерала в реальную власть. Мне хватает проблем и с Маниковским, а тут еще и такое.
– С Маниковским? Это твой премьер-министр?
– Да. И уже дважды он всерьез рассматривался заговорщиками на роль военного диктатора. Один раз при Николае, а второй уже при мне, когда мой трон зашатался.
– Тогда почему ты его не уберешь?
– Пока не могу. Более того, я дал ему во многом чрезвычайные полномочия для наведения порядка в экономике и управлении империей. И то, что Россия сейчас значительно лучше стоит на ногах, чем полгода назад, во многом его заслуга.
– Но он опасен?
– Очень. И не только он.
– Ты уезжаешь в Севастополь, а он остается в Москве…
Я склонился и нежно поцеловал ее ладошку.
– У меня очень умная жена. Да, ты правильно поняла суть момента. Я не могу уехать и не могу не уехать. Император должен стать во главе победы, но когда свергали Николая, он тоже оставил столицу и уехал в Ставку. Ты наверняка знаешь историю моего воцарения и события, которые этому предшествовали.
Тигрица неопределенно кивнула.
– Я читала об этом. Но когда-нибудь расскажи мне и другую, неофициальную историю.
– Как-нибудь расскажу.
Тут Маша встрепенулась и внимательно посмотрела мне в глаза:
– Погоди. Ты же собрался не просто в Севастополь, но потом еще и в Константинополь! Ты фактически покидаешь пределы империи! В такой опасной для твоей короны ситуации!
– Да, любовь моя, именно так.
Она откинулась в кресле и долго задумчиво смотрела на пляшущие языки пламени в камине.
– Что-то можно сделать?
Киваю.
– Разумеется. Я принял все необходимые меры.
Мы помолчали.
– Дорогой муж, это ведь не все проблемы, верно? Почему ты так торопишься с коронацией? Ведь это никак не связано с Маниковским и генералами?
– Откровенно говоря, у меня нет однозначного ответа на твой вопрос о коронации. Возможно, это все пустое. А может, и нет. Моя корона, твоя будущая корона и корона нашего будущего сына не должна иметь даже намека на нелегитимность. Но казус отречения от короны Николая, которое противоречит российским законам о престолонаследии, весьма серьезные намеки бросает. Он не имел права отрекаться от
